Центр Защиты Прав СМИ
учреждён в 1996 году
09.09.2016
Союз журналистов России и Центр защиты прав СМИ объявляет Второй конкурс « Большие победы маленьких людей». К участию ...

«Большая должность не делает маленькую личность значительнее»

Артур Васильев, социолог

13.01.2009

ГЕОРГИ НИКОЛАИШВИЛИ против ГРУЗИИ (GIORGI NIKOLAISHVILI v. GEORGIA)

ДЕЛО ГЕОРГИ НИКОЛАИШВИЛИ против ГРУЗИИ

(Жалоба № 37048/04)

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

СТРАСБУРГ

13 января 2009 г.

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

13.04.2009 г.

Текст решения может подвергнуться редакторской правке.

 

В деле Георги Николаишвили против Грузии,

Европейский Суд по правам человека (Вторая Секция), заседая Палатой, в состав которой вошли:

          Франсуаз Тулкенс, председатель,
          Иренеу Кабрал Баретто,
          Владимиро Загребельски,
          Дануте Йочиене,
          Драголюб Попович,
          Андрас Сайо,
          Нона Цоцория, судьи,
и Сэлли Долле,  Секретарь секции Суда,

заседая за закрытыми дверями 9 декабря 2008 г., вынес в указанный день следующее Постановление:

 

ПРОЦЕДУРА

1.  Дело было начато после подачи жалобы (№37048/04) против Грузии в соответствии со ст. 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод («Конвенция») гражданином Грузии, г-ном Георги Николаишвили («Заявитель») 24 сентября 2004 г.

2. Интересы Заявителя представляла г-жа Мака Гиошвили. Интересы грузинского правительства («Правительство») представлял их уполномоченный представитель, г-н Бесарион Бохашвили, сотрудник Министерства юстиции.

3. 12 сентября 2006 г. Суд принял решение сообщить Правительству о жалобах, поданных Заявителем по п.п. 1, 3 и 4 ст. 5 и ст. 8 Конвенции. В тот же день Суд принял решение о применении п. 3 ст. 29 Конвенции и рассмотрении обстоятельств жалоб одновременно с их приемлемостью.

4.  И Правительство и Заявитель подали свои замечания 15 января и 12 апреля 2007 г. соответственно по вопросу приемлемости и существу жалобы (правило 54A Регламента Суда).

ФАКТЫ

I. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА

5. Заявитель родился в 1981 г. и проживает в Тбилиси.

 

  1. A.    Размещение фотографии Заявителя

 

6. 20 июня 2003 г. было возбуждено уголовное дело по факту убийства («дело об убийстве»). 3 июля 2003 г. брату Заявителя и ещё одному человеку были предъявлены обвинения в совершении убийства, а также незаконном приобретении, хранении и транспортировке огнестрельного оружия. 4 июля 2003 г. обвиняемые, скрывшиеся от правоохранительных органов, были объявлены в розыск.

7. В точно не установленный день в июле 2003 г., фотографии четырех граждан (Заявителя, его брата, второго обвиняемого в убийстве и брата последнего) были размещены на досках разыскивавшихся лиц в полицейских участках района Тбилиси Ваке-Сабуртало, района Амбролаури (западная Грузия) и на границе с Арменией. Названные по фамилиям, они были объявлены в розыск в связи с совершением убийства.

8.  В ответ на запросы адвокатов Заявителя, районный суд Ваке-Сабуртало в Тбилиси заявил 4 ноября 2003 г., что в период между маем и ноябрём 2003 г. в соответствующем журнале не было зарегистрировано никаких уголовно-процессуальных мер принудительного характера, принятых в отношении Заявителя. Позднее, уведомлением от 28 ноября 2003 г. отделение полиции Ваке-Сабуртало подтвердило адвокатам, что только брат Заявителя, обвинявшийся в совершении убийства и преступлениях, связанных с незаконным оборотом огнестрельного оружия, был объявлен в розыск, и что в отношении Заявителя такие меры не принимались.

9. 15 декабря 2003 г. адвокаты Заявителя обратились в МВД с требованием о снятии фотографии Заявителя с досок о розыске подозреваемых в отделениях полиции и наказать тех, кто незаконно поместил фото на них. В ответе от 30 декабря 2003 г., МВД повторно сообщило о том, что только брат Заявителя находится в розыске за совершение убийства и незаконный оборот огнестрельного оружия. Что касается самого Заявителя, то по причине его постоянных отказов от явки в прокуратуру района Ваке-Сабуртало, последняя «приняла оперативные меры по проведению его допроса в качестве свидетеля». Ответа на требование о снятии фотографии не последовало.

10. 28 января 2004 г. адвокаты Заявителя обратились в районный суд Ваке-Сабуртало с иском о возбуждении уголовного дела о клевете в связи с незаконным размещением фотографии Заявителя в отделениях полиции («дело о клевете»). По ст. 27 Уголовно-процессуального кодекса («УПК»), действовавшего в то время, клевета являлась преступлением только в отношении частных лиц, и в соответствии с п. 1 ст. 627 УПК только компетентный суд имел полномочия возбуждать уголовное дело на основании заявления пострадавшего.

11.  Как следует из материалов дела, районный суд Ваке-Сабуртало принял решение вызвать Заявителя на слушание, мотивируя это необходимостью заслушать его устные показания. Повестку не удалось вручить Заявителю по его домашнему адресу, поскольку, как сообщили его родители, в течение последних восьми месяцев его место нахождения им не было известно.

12.  В своём решении от 4 февраля 2004 г., районный суд Ваке-Сабуртало отказал в возбуждении дела о клевете. Суд указал на то, что преследование в порядке частного обвинения возможно либо на основании личного требования пострадавшего, либо по требованию его адвоката (п. 1 ст. 627 УПК). Учитывая это обстоятельство, суд, признавая полномочия адвокатов Заявителя, указал на то, что заявление о клевете было подписано не Заявителем или его законным представителем, а директором Центра защиты прав человека, членами которого являлись эти адвокаты. Адвокаты ответили, что их клиент опасается лишиться свободы и поэтому не является в суд. Они устно воспроизвели содержание заявления с требованием о выявлении и наказании лиц, которые незаконно поместили фотографии Заявителя и тем самым создали видимость его причастности к убийству. Районный суд пришел к выводу, что в обстоятельствах дела не усматриваются  признаки клеветы. Однако суд решил направить заявление и материалы дела в прокуратуру для проведения проверки, совершили ли государственные служащие какое-либо преступление, исполняя свои служебные обязанности.

13.  Это решение от 4 февраля 2004 г. могло быть обжаловано в течение последующих четырнадцати дней. Однако, как следует из материалов дела, адвокаты Заявителя жалобу не подали.

14. 9 февраля 2004 г. в одной из общенациональных газет появилась статья с рассказом о развешанной фотографии.  Вскоре после этого фотографии Заявителя в отделениях полиции были сняты.

15.  В письме от 7 апреля 2004 г., районная прокуратура Ваке-Сабуртало сообщила адвокатам Заявителя о том, что в судебном решении от 4 февраля 2004 г. не содержалось никакого распоряжения о возбуждении уголовного дела ни по факту распространения клеветы, ни совершения какого-либо иного противоправного деяния лицами, работающими в государственных органах – в нём лишь содержалось указание «отреагировать» на пересылаемые материалы дела. Соответственно, 27 февраля 2004 г. в прокуратуре было принято решение, направить дело в органы МВД для проведения  расследования. К письму от 7 апреля 2004 г. не была приложена копия решения от 27 февраля 2004 г., и в нём Заявителю не сообщалось о процедуре обжалования, если таковое было возможно. Судя по материалам дела, органы МВД так и не поставили Заявителя в известность о каком-либо решении, принятом в отношении последовавших изменений в его деле (см. п. 105 ниже).

16. В конце апреля 2004 г. Заявитель подал другое ходатайство в Генеральную прокуратуру («ГП») о возбуждении уголовного дела в отношении незаконного размещения его фотографии («второе уголовное дело»). ГП передала это ходатайство в городскую прокуратуру Тбилиси с указанием «принять решение в соответствии с законом». Городская прокуратура переслала это указание в районную прокуратуру Ваке-Сабуртало. По свидетельству Заявителя, 24 мая 2004 г. он сделал запрос для получения отчёта из прокуратуры о ходе расследования в отношении его второго уголовного дела, но ответа не получил. По свидетельству Правительства, однако, районная прокуратура Ваке-Сабуртало рассмотрела это заявление и приняла по нему решение (в точно не указанный день). В своих замечаниях Правительство не уточнило ни дату принятия этого решения, ни его содержание.

Б. Уголовные разбирательства в отношении Заявителя

17.  По свидетельству Заявителя, в ходе расследования по делу об убийстве власти постоянно угрожали его родителям тем, что они «схватят»[1] его, если его скрывающиеся братья не сдадутся властям».

18. 30 марта 2004 г. Заявитель отреагировал на неоднократные требования властей явиться для дачи показаний в качестве свидетеля по делу об убийстве, добровольно появившись в районной прокуратуре Ваке-Сабуртало. По прибытии и без проведения допроса в качестве свидетеля, он был арестован по подозрению в незаконном приобретении, хранении и/или транспортировке огнестрельного оружия и боеприпасов. Совершение этих преступлений составляло часть дела об убийстве. Формально подозрение основывалось на нескольких доказательствах – утверждениях трёх свидетелей, результатах обыска и судебной экспертизы конфискованного оружия, все единицы которого были получены в июне и июле 2003 г. в ходе расследования дела об убийстве.

19.  Позднее в тот же день, районная прокуратура Ваке-Сабуртало выделила часть дела, касавшуюся огнестрельного оружия, из дела об убийстве и оформила её как отдельное дело («дело об оружии»). Впоследствии была проведена очная ставка между Заявителем (в присутствии его адвоката) и одним из свидетелей, чьи показания были получены в июне и июле 2003 г. (см. предыдущий пункт). В ходе очной ставки свидетель изменил данные им ранее показания в пользу Заявителя, сообщив, что только брат Заявителя был замешан в преступлении, связанном с оружием. Следователь пришёл к заключению о том, что во время очной ставки Заявитель и его адвокат оказали на свидетеля неправомерное «психологическое давление».

20. 31 марта 2004 г. следователь повторно допросил указанного свидетеля, на сей раз в отсутствие Заявителя и его адвоката. Этот свидетель отказался от изменённых показаний, которые он дал накануне, и подтвердил достоверность своих заявлений, сделанных в июне и июле 2003 г.

21. 1 апреля 2004 г. Заявителю было предъявлено обвинение в хранении и транспортировке огнестрельного оружия и боеприпасов. Это обвинение было основано на упомянутых выше показаниях, полученных в ходе расследования дела об убийстве (см. п. 18 выше). Заявитель не признал своей вины. В тот же день прокурор потребовал возвращения Заявителя под стражу на три месяца.

22.  Как следует из материалов дела, основным доводом прокурора в слушаниях по вопросу предварительного заключения было то, что освобождение Заявителя из-под стражи могло помешать незаконченному расследованию дела об убийстве, особенно учитывая то обстоятельство, что один из обвиняемых по этому делу, его брат, находился в розыске. По мнению Заявителя, оправдывать его предварительное заключение интересами дела об убийстве было незаконно, поскольку он был задержан исключительно по подозрению в совершении преступления, связанного с незаконным хранением и транспортировкой оружия. Он также подверг сомнению обоснованность этого подозрения. В качестве довода в пользу своего освобождения, Заявитель сообщил, что за последние десять месяцев он не совершил ни единого действия способного помешать расследованию, и что он добровольно явился на допрос в прокуратуру. Он также сослался на то, что его отец был серьёзно болен и нуждался в его внимании.

23. 2 апреля 2004 г. районный суд Ваке-Сабуртало вынес постановление о содержании Заявителя под стражей в течение трёх месяцев, начиная с 30 марта 2004 г. Постановление об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу было оформлено на стандартном бланке, а большая часть мотивировки была впечатана предварительно. Судья от руки вписал ссылку на соответствующие показания свидетелей, данные представителями сторон в деле и квалификацию оспоренного преступления:

«Рассмотрев [в соответствии с требованиями процессуального права] обоснованность ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, и заслушав прения сторон, я пришёл к выводу о том, что собранные доказательства – [ссылка на доказательства, полученные в июне и июле 2003 г. – см. п. 18 выше] – дают основания для подозрений в том, что Георгий Николаишвили действительно совершил оспоренное преступление. Доказательства были получены в соответствии с правилами уголовного судопроизводства.

Процессуальное законодательство также не было нарушено в ходе проведения ареста Георгия Николаишвили и предъявлении ему обвинений.

Я полагаю, что ходатайство о заключении под стражу [ссылка на фамилию прокурора] является обоснованным, и что существуют правовые основания удовлетворить его. Таким образом, учитывая, что обвиняемый, Г. Николаишвили, обвиняется в совершении менее серьёзного преступления, опасения того, что, в случае его освобождения из-под стражи, он может помешать установлению истины или скрыться от следственных и судебных органов, имеют под собой основание…»

Затем судья отклонил, в рукописной записке, утверждения Заявителя об имевших процессуальных нарушениях как не имевшие отношения к квалификации оспоренного преступления.

24. В окончательном решении от 8 апреля 2004 г. Тбилисский Областной суд утвердил постановление о заключении под стражу от 2 апреля 2004 г., аргументировав свою позицию следующим образом:

«...[Заявителю] было предъявлено обвинение в преступлении, классифицированном как преступление средней тяжести, которое влечёт за собой наказание до пяти лет лишения свободы. Оспоренное преступление в незаконном приобретении, хранении и/или транспортировке огнестрельного оружия может быть связано с делом об убийстве, расследование которого ещё незакончено. В таких условиях прекращение срока предварительного заключения и его замена мерой пресечения, не связанной с лишением свободы, может помешать установлению истины в этом деле; если обвиняемый будет выпущен на свободу, то он может оказать влияние на свидетелей, продолжить свою преступную деятельность или скрыться от правоохранительных органов. Такие выводы можно сделать из неискреннего поведения обвиняемого.

Данное дело обнаруживает как формальные (процессуальные), так и фактические основания для применения предварительного заключения...»

25. Несколько раз в апреле и мае 2004 г., Заявитель обратился с просьбой о повторном проведении очной ставки с вышеупомянутым свидетелем обвинения (п.п. 19 и 20 выше). Его ходатайства были отклонены как необоснованные, поскольку, с точки зрения властей, ранее проведённая очная ставка была проведена в соответствии с процессуальными правилами, и новая очная ставка, скорее всего, приведёт к такому же результату – оказанию психологического давления на указанного свидетеля.

26. 30 июня 2004 г. истёк трёхмесячный период предварительного заключения без последующего его продления судом. 7 июля 2004 г., завершив расследование, прокурор передал дело в суд и направил туда обвинительный акт.

27. 24 января 2005 г. судья районного суда Ваке-Сабуртало, отказавшись от проведения устного слушания, вынес приговор, in camera, о признании Заявителя виновным и привлечении его к ответственности по п. 1 ст. 417 УПК. Этот приговор, также, как и ордер на арест от 2 апреля 2004 г., был оформлен на стандартном бланке с предварительно впечатанной мотивировкой. Судья добавил, в оставленном незаполненном месте на бланке, краткое изложение фактов, фамилию обвиняемого и определение оспоренного преступления.

28.  В отношении мотивировки, приговор от 24 января 2005 г. подтверждал заключение под стражей Заявителя, в заранее впечатанной фразе. Судья добавил определение меры пресечения от руки:

«Мера пресечения – содержание под стражей – была избрана верно».

29.  Материалы дела не свидетельствуют о каком-либо дальнейшем изменении в данном уголовном деле.

II.  ПРИМЕНИМОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО И ДОКУМЕНТЫ СОВЕТА ЕВРОПЫ

A.  Уголовно-процессуальный кодекс (УПК), действовавший во время событий по данному делу

30.  В ст. 23 УПК во время происходивших событий говорилось следующее:

«Уголовное преследование может осуществляться в форме государственного, вспомогательного, частного/государственного или частного преследования (публичном, вспомогательном, частно-публичном или частном порядке)».

31. В соответствии со ст. 27, клевета, среди многих других преступлений, являлась деянием подлежавшим преследованию в порядке частного обвинения, и уголовные разбирательства могли быть возбуждены судьёй только на основании заявления  пострадавшего (см. также п. 1 ст. 627 УПК и ст. 148 УК, приведённую ниже).

32. В п. 22 ст. 44 термин «законный представитель» определялся как «ближайший родственник, попечитель или опекун».

33. В тексте ст. 93 и 94, определявших статус, права и обязанности свидетеля, не было предусмотрено, что свидетель мог быть объявлен в розыск следственными органами. В п. 1 (g) ст. 95 говорилось, что свидетеля нельзя принуждать к даче показаний против своего близкого родственника.

34.  В соответствии с п. 2 ст. 94, п. 1 ст. 174 и ст. 175 необходимым условием для принуждения человека явиться в следственные органы для дачи показаний по уголовному делу было соответствующее распоряжение суда. Такое распоряжение надлежало направить в полицию для исполнения в соответствии с п. 1 ст. 176. Однако если исполнение не представлялось возможным по причине, inter alia, невозможности установить местонахождение свидетеля, роль офицера полиции, ответственного за исполнение, ограничивалась письменной констатацией этого факта на бланке распоряжения и возвращением его в суд как «неисполненное».

 

35. В ст. 151 было сказано следующее:

«1. Необходимо применять меру пресечения для гарантии того, что обвиняемый не сможет избежать расследования и суда, и что его преступная деятельность будет предотвращена, что он не сможет помешать установлению истины в данном уголовном деле или того, что решение суда будет исполнено.

2. Применение меры пресечения оправдано, если доказательства, собранные в материалах дела в достаточной степени подтверждают предположение о том, что необходимо обеспечить выполнение задач, перечисленных в первом пункте этой статьи.

3. Основанием для применения предварительного заключения может быть разумное подозрение в том, что обвиняемый может скрыться или помешать установлению истины в конкретном уголовном деле, или если было совершено  преступление средней тяжести или тяжкое преступление».

36. В п. 3 ст. 159, касавшейся задержания, говорилось:       

«Взятие под стражу применяется только в отношении лица, обвиняемого в преступлении, наказание за совершение которого предполагает более двух лет лишения свободы…»

37. В ст. 234 говорилось о возможности обжалования таких мер:

«Любое решение или действие дознавателя/отдела полиции, следователя/следственного органа, прокурора/прокуратуры или судьи/суда может быть обжаловано сторонами уголовного процесса или любыми другими третьими сторонами».

38.  В соответствии с п. 1 ст. 236 такая жалоба в отношении любого действия или решения дознавателя, следователя или прокурора могла быть подана в течение всего периода предварительного следствия или расследования (т.е. до того, как уголовное дело было направлено в компетентный суд для проведения слушания).

39. В п. 2 ст. 410, касавшемся обвинительного заключения, содержалось требование  приобщать к нему всю относящуюся к нему документацию относительно задержания. Перед утверждением обвинительного заключения, прокурор должен был убедиться, среди прочего, в правильности любой применённой ранее меры пресечения (ст. 412). Материалы дела, наряду с обвинительным заключением, подлежали рассмотрению компетентным судом в течение 48 часов после утверждения прокурором (п. 3 ст. 416).

40.  В соответствии с п.п. 1, 2 и 3 ст. 417, если суд полагал, что дело имело серьёзное основание, обвиняемый должен был предстать перед судом после проведения слушания по вопросу приемлемости в конкретных обстоятельствах дела. На таком слушании суду предстояло принять решение о том, следует ли применить к обвиняемому меру предварительного заключения.

41. После введения поправки 16 декабря 2005 г., п. 2 ст. 417 уже предписывал проведение слушания по вопросу приемлемости для принятия решения о передаче обвиняемого суду в отношении любого вида уголовного дела. В ст. 419 устанавливались временные рамки для передачи дела в суд:

«Судья (суд) обязан решить, следует ли передать обвиняемого суду в течение четырнадцати дней или, в сложных делах, в течение месяца со дня принятия окончательного решения по последнему уголовному делу, зарегистрированному у данного судьи (в данном суде)».

42. П. 1 ст. 627 позволял судье возбуждать уголовные разбирательства после подачи заявления либо пострадавшим, либо его законным представителем. К тому же, в соответствии со ст. 393 и 606 (1), в розыск мог быть объявлен только тот, кому были предъявлены обвинения, и кто был признан виновным в связи с преступлением в форме официального решения следственных или судебных органов. В самом кодексе такая мера в отношении свидетеля не предусматривалась.

Б. УК

43. В ст. 148 УК в то время предусматривалось наказание за клевету. Эта норма была изъята из УК 24 июня 2004 г.

В. Закон об оперативно-следственных мероприятиях от 30 апреля 1999 г.

44.  Закон об оперативно-следственных мероприятиях в то время содержал следующие применимые к делу положения:

Статья 6(2)

«Лицо, полагающее, что в результате оперативно-следственных мероприятий его или её права и свободы подверглись незаконным ограничениям, может обжаловать такое мероприятие в вышестоящей инстанции, прокуратуре или суде».

Статья 8(1) (c)

«Основанием для проведения оперативно-следственного мероприятия может быть...

(c) официальное решение о том, что лицо, скрывающееся от следствия и суда или уклоняется от исполнения судебного предписания, находится в розыске».

Г. Подготовительная работа над ст. 5 Конвенции (CDH (67) 10, 20 июля 1967 г., Страсбург)

45.  В ходе пленарного заседания первой сессии консультативной ассамблеи Совета Европы («КАСЕ»), проведённого 19 августа 1949 г., представители обсудили права и свободы, которые могут быть гарантированы Конвенцией:

«...Мы все принуждены подвергаться невероятным посягательствам на наши права [такие как] утрата безопасности, произвольный арест…

Все имеют одинаковое право на жизнь, свободу и личную безопасность...

Прискорбным комментарием к нашему хвалёному прогрессу является то, что в нашем поколении приходится декларировать, что каждый имеет право на жизнь, свободу и личную защищённость... Всё это воспринималось как само собой разумеющееся…до тех пор пока софисты не сказали нам о том, что человек может получать удовольствие от превращения государства в божество, питающееся кровью, трудом, слезами и потом…И теперь мы должны заботиться о том, как сохранить собственные жизни и всё, чем мы являемся и что имеем и защититься от ненасытных поборников тоталитаризма…».

46. В ходе пленарного заседания КАСЕ 7 сентября 1949 г., был представлен отчёт Комитета по юридическим и административным вопросам. В существенных для данного дела его частях говорилось:

«Комитет составил список прав и свобод, покрывающихся коллективной гарантией...

Правами и свободами, включёнными в этот список являются: личная защищённость... свобода от произвольного ареста, задержания, ссылки и прочих мер...»

ПРАВО

  1. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ П. 1 СТ. 5 КОНВЕНЦИИ

47. Заявитель, ссылаясь на п. 1 ст. 5 Конвенции, обжаловал обстоятельства своего ареста в районной прокуратуре Ваке-Сабуртало 30 марта 2004 г. Он утверждал, что период его предварительного заключения с 30 июня 2004 г. по 24 января 2005 г. не имел законного основания. В соответствующей части положения, на которое он ссылался, говорится:

«1.  Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность.  Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:

(c)   законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения...»

48.  Правительство не подало никаких замечаний в отношении части жалобы Заявителя, касавшейся обстоятельств его ареста.  Что касается предположительно незаконного периода задержания, Правительство утверждало, что его длительность соответствовала положениям УПК. 7 июля 2004 г., после завершения расследования, прокурор направил обвинительное заключение и материалы дела в компетентный суд в соответствии со ст. 416 УПК. После этого суд провёл слушание дела Заявителя в соответствии со ст. 419 УПК.

49.  В ответ на это Заявитель утверждал, что его арест 30 марта 2004 г. имел произвольный характер с точки зрения практики Суда по п. 1 ст. 5  Конвенции. Его право на личную  неприкосновенность было нарушено тем, что он был вызван в качестве свидетеля безо всякого намёка на возможность того, что ему будет предъявлено уголовное обвинение. Он утверждал, что власти утаили от него своё намерение арестовать его, и что это обстоятельство явилось злоупотреблением полномочиями с их стороны.  В результате обманных действий властей, заявитель был лишен возможности до своего внезапного ареста предпринять процессуальные действия, направленные на то, чтобы опровергнуть подозрения, выдвинутые в отношении него.

 Другим признаком произвола, по мнению Заявителя, явилось то, что уголовное дело в отношении него, основанное на  показаниях свидетеля, полученных ещё в июле 2003 г., были раскрыты только после его ареста 30 марта 2004 г. (см. п. 18 выше).

50.  Наконец, ссылаясь на подобное дело «Барановский против Польши» (Baranowski v. Poland) (№ 28358/95, п.п. 56-58, ЕСПЧ 2000‑III), Заявитель вновь утверждал, что его задержание в период между 30 января 2004 г. и 24 января 2005 г., не имевшее основания в качестве какой-либо судебной санкции, было незаконным с точки зрения п. 1 (c) ст. 5 Конвенции.

  1.   Приемлемость

51.  Суд отмечает, что жалобы по п. 1 ст. 5  Конвенции не являются явно необоснованными с точки зрения п. 3 ст. 35  Конвенции. Нет и других оснований считать их неприемлемыми, и поэтому они должны быть объявлены приемлемыми.

Б.  Существо дела

1.  Обстоятельства ареста Заявителя 30  марта 2004 г.

52.  Суд напоминает о том, что выражение «свобода и личная  неприкосновенность» в п. 1 ст. 5 следует воспринимать как единое право, и что, соответственно,  «неприкосновенность» следует понимать в контексте «свободы». Соблюдение права на «неприкосновенность» подразумевает гарантию защиты личной свободы отдельного человека от произвольного вмешательства органа власти  (см. «Кемаль Гювэн против Турции» (Kemal Güven v. Turkey) (реш.), № 31847/96, 30 мая 2000 г.). Пункт о «неприкосновенности» напоминает национальным властям об обязательном условии следовать механизмам верховенства закона и соблюдать другие основные формы правовой защиты при принятии решения о лишении человека свободы (см. «Курт против Турции» (Kurt v. Turkey), постановление от 25 мая 1998 г., Отчёты о постановлениях и решениях 1998‑III, п.п. 122-123).

53.  Суд полагает, что авторы Конвенции понимали «право на личную неприкосновенность» как нечто большее, чем просто обязательство предоставить правовую защиту физической свободы человека (см. п.п. 45-46 выше). Последующее толкование п. 1 ст. 5 Конвенции показало, что «объектом [вышеуказанного положения] является как физическая свобода отдельных людей, так и их личная неприкосновенность» (см. дело Курта, упомянутое выше, п. 123). Опираясь на понятие «неприкосновенности», суд постановил, что от национальных властей, обладающих полномочиями лишить человека свободы, обычно ожидают добросовестных действий при принятии таких решений (см. «Чонка против Бельгии» (Čonka v. Belgium), № 51564/99, п.п. 41 и 42, ЕСПЧ 2002‑I; «Бозано против Франции» (Bozano v. France), постановление от 18 декабря 1986 г., Серия  A № 111, п. 55). Таким образом, намерение лишить человека физической свободы или как-либо повлиять на неё не должно, при нормальном ходе событий, утаиваться властями (см. также п. 58 ниже). Человек должен иметь возможность, если будет необходимо, прибегнуть к доступным и законным средствам судебной защиты, нацеленным на противодействие властям и сохранение своей свободы (см. mutatis mutandis, дело Бозано, упомянутое выше, п.п. 59-60; «Шамаев и другие против Грузии и России» (Shamayev and Others v. Georgia and Russia), № 36378/02, п. 380, ЕСПЧ 2005‑III). Когда свобода человека оказывается под угрозой, становится особенно важно, чтобы был соблюдён общий принцип правовой определённости. Важно, чтобы установленное уголовное законодательство, равно как и формальные решения и действия властей были бы доступны и недвусмысленны в такой степени, чтобы человек (если понадобится, получив квалифицированную помощь) был бы в состоянии предвидеть, в разумной степени в сложившихся обстоятельствах, последствия, которые может возыметь определённое действие (см. «Гусинский против России» (Gusinskiy v. Russia), № 70276/01, п.п. 62 и 68, ЕСПЧ 2004 г.‑IV; «Ладан против Польши» (Ladent v. Poland), № 11036/03, п.п. 53 и 56, ЕСПЧ 2008‑...; «Кавка против Польши» (Kawka v. Poland), № 25874/94, п. 49, 9 января 2001 г.; «Луканов против Болгарии» (Lukanov v. Bulgaria), постановление от 20 марта 1997 г., Отчёты 1997‑II, п. 44). Суд исходил из того, что арест при обстоятельствах, подрывающих принципы правовой определённости, мог, в принципе, явиться нарушением права на личную неприкосновенность (см. mutatis mutandis, «Оджалан против Турции»calan v. Turkey) [БП], № 46221/99, п. 85, ЕСПЧ 2005‑IV).

54.  Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Суд считает, что при оценке совместимости лишения Заявителя свободы с требованиями п. 1 ст. 5 Конвенции, помимо рассмотрения соответствующих решений о задержании, следует также принимать во внимание обстоятельства ареста 30 марта 2004 г.

55.  Суд отмечает, что, по имеющимся сведениям, до добровольной явки Заявителя 30 марта 2004 г. в районную прокуратуру Ваке-Сабуртало власти ни разу не давали понять, что существует возможность возбуждения уголовного дела в отношении него. Заявитель явился на допрос в качестве свидетеля по совершенно другому делу об убийстве, к совершению которого был причастен его брат. В этой связи Суд замечает, что любое принуждение Заявителя к даче показаний против своего брата было явно несовместимо с п. 1 (g) ст. 95 УПК, который недвусмысленно освобождал первого от такого бремени (п. 33 выше). В принципе, нельзя исключить, что подозрение в том, что Заявитель совершил преступление, связанное с оружием (что стало единственным формальным основанием его задержания) – могло возникнуть как следствие утверждений, сделанных им во время допроса. Однако, учитывая соответствующие решения национальных властей, Суд отмечает, что это подозрение, последующее обвинение и приведённые причины задержания основывались на  свидетельских показаниях, которые уже были получены в ходе расследования дела об убийстве в июне и июле 2003 г. (см. п.п. 18, 21 и 23 выше). Суд также отмечает, что Правительство не дало никакого объяснения отсутствию прозрачности, во-первых, в отношении того, почему власти не возбудили дело «об оружии» в отношении Заявителя, как только у них появились соответствующие улики, и, во- вторых, в отношении того, почему возникла необходимость арестовывать его так срочно – в день его добровольного появления в следственном органе в качестве свидетеля (см. «Степуляк против Молдовы» (Stepuleac v. Moldova), № 8207/06, п. 76, 6  ноября 2007 г.).

56.  Суд замечает в этой связи, что недавно было выявлено нарушение права на свободу и личную неприкосновенность на том основании, что арест был произведён в обстоятельствах, когда арестованный не был уведомлён о возбуждённом в отношении него уголовном деле, и где лишение его свободы в соответствии с п. 1 (c) ст. 5 Конвенции не выдерживало проверку на необходимость – эти два обстоятельства были расценены как признаки произвола со стороны национальных властей (см. дело Ладана, упомянутое выше, п.п. 45 и 55-57). Обстоятельства ареста Заявителя в настоящем деле вызывают ещё большую тревогу. Таким образом, настаивая на том, что его сотрудничество в качестве свидетеля было необходимо для проведения расследования несвязанного дела об убийстве (см. п.п. 8, 9 и 18 выше), власти, видимо, вводили Заявителя в заблуждение о своём реальном интересе, связанном с ним. Суд считает, что такие непрозрачные методы могут не только повредить правовой определённости и, соответственно, как очевидно в данном деле, вселить чувство личной незащищённости в людей, вызываемых в качестве свидетелей, но они могут также поставить под сомнение доверие общественности к следственным органам.

57.  Относительно мотивов ареста Заявителя, Суд принимает во внимание утверждение Заявителя, не вызвавшее возражений у Государства-ответчика, о том, что власти постоянно угрожали его родителям тем, что «схватят» его, если его брат, находившийся в бегах, который обвинялся в совершении убийства, не явится в полицию (см. п. 17 выше). Это утверждение, по мнению Суда, приобретает достоверность при его оценке в свете причин, приведённых национальными властями в качестве оснований для содержания Заявителя под стражей до суда. Таким образом, ни следственные органы, ни судебные власти не отрицали тот факт, что задержание Заявителя преследовало цель обеспечить расследование уголовного дела его брата должным образом (см. п.п. 22 и 24 выше). В таких обстоятельствах, Суд делает вывод о том, что арест Заявителя, даже будучи формально произведенным в соответствии с национальным законодательством, тем не менее, противоречил п. 1 ст. 5 Конвенции, поскольку служил цели обеспечить дополнительный рычаг давления на несвязанное с данным делом уголовное дело, т.е. преследовал цель за рамками подпункта (c) вышеуказанного положения (см. mutatis mutandis, дело Гусинского, упомянутое выше, п.п. 74‑77).

58.  Суд не исключает законность того, что национальные власти прибегают к определённым уловкам для достижения большей эффективности в борьбе с преступностью (см. дело Чонки, упомянутое выше, п. 53). Однако не каждая уловка оправдана, особенно если она бросает тень на принципы правовой определённости. В конкретных обстоятельствах настоящего дела, Суд считает, что вводящие в заблуждение методы властей – использование перспективы задержания для оказания психологического давления – свидетельствуют о том, что лишение его свободы не соответствует главной цели п. 1 ст. 5 Конвенции, а именно защите отдельного человека от произвола (см. «Бенхэм против Великобритании» (Benham v. the United Kingdom), постановление от 10 июня 1996 г., Отчёты 1996‑III, стр. 752-53, п. 43). Защита от произвола, по мнению Суда, должна предполагать обязательство оградить Заявителя от незаконных угроз в отношении его свободы.

59.  В свете вышеупомянутых соображений, Суд приходит к заключению о том, что имело место нарушение п. 1 ст. 5 Конвенции.

2.  Период задержания с 30 июня 2004 г. по 24 января 2005 г.

60.  Суд замечает, что после того, как срок действия постановления о задержании от 2 апреля 2004 г. истёк 30 июня 2004 г., предварительное заключение Заявителя утратило всякое правовое основание. Такое положение продлилось до 24 января 2005 г., когда национальный суд, равно как и предание Заявителя суду в соответствии с п. 3 ст. 417 УПК, дали основание для продления срока предварительного заключения.

61.  По свидетельству Правительства, правовое основание для задержания Заявителя в период с 30 июня 2004 г. и 24 января 2005 г. проистекало из ст. 416 и 419 УПК (п.п. 39 и 41 выше) после того, как следствие направило обвинительное заключение и материалы дела в суд первой инстанции. Однако не оспаривается тот факт, что обвинительное заключение было подано в этот суд 7 июля 2004 г. (см. п. 26 выше). Соответственно, вопрос относительно того, почему период задержания с 30 июня по 7 июля 2004 г. не был оформлен судебным решением, по-прежнему остаётся без ответа.

62. Относительно периода с 7 июля 2004 г. по 24 января 2005 г., Суд отмечает, что нарушение п. 1 ст. 5 было обнаружено в ряде дел, касавшихся практики  содержания обвиняемых под стражей исключительно на том основании, что в суд первой инстанции было передано обвинительное заключение. Удерживание подозреваемых в отсутствие определённого правового основания или ясных правил, регламентирующих их ситуацию – с тем результатом, что они могут быть лишены своей свободы на неограниченный период времени без правового основания – несовместимо с принципами правовой определённости и защиты от произвола, которые красными нитями проходят через всю Конвенцию и верховенство права (см., среди прочего, «Гиголашвили против Грузии» (Gigolashvili v. Georgia), № 18145/05, п.п. 32-36, 8  июля 2008 г.; «Жечиус против Литвы» (Jėčius v. Lithuania), № 34578/97, п.п. 60-64, ЕСПЧ 2000‑IX; «Грауслис против Литвы» (Grauslys v. Lithuania), № 36743/97, п.п. 39-41, 10 октября 2000 г.; дело Барановского, упомянутое выше, п.п. 53-58, ЕСПЧ 2000‑III; «Худоеров против России» (Khudoyorov v. Russia), № 6847/02, п.п. 146-147, ЕСПЧ 2005‑X). 

63.  Суд отмечает, что настоящая жалоба не отличается от дела Гиголашвили, упомянутого выше в силу схожих недостатков грузинского уголовно-процессуального законодательства и практики в тот период времени.

64. Следует подчеркнуть, что, в соответствии с п.п. 1 и 3 ст. 417 УПК (п. 40 выше), после того, как следственные органы закончили расследование и передали уголовные материалы дела в суд, обладающий соответствующей юрисдикцией, последний может проводить слушание по вопросу приемлемости и принять решение о предании обвиняемого суду, определив, было ли необходимо применять меру пресечения к данному человеку.

65.  Однако возникала проблема с временными рамками проведения такого слушания. В соответствии со ст. 419 УПК (п. 41 выше), слушание по вопросу приемлемости надлежало проводить в течение четырнадцати дней или, в «сложных делах», в течение одного месяца со дня вынесения окончательного решения по последнему, несвязанному с данным уголовному делу, которое рассматривалось тем же судьёй, но последний не был ограничен во времени при рассмотрении этого «последнего» дела. В УПК, с одной стороны, не содержалось требования того, что, в этот промежуточный период, должно быть вынесено судебное постановление о задержании подозреваемого, с другой стороны, не предусматривалась продолжительность этой фазы задержания. Такие нормативные пробелы приводили к практике удерживания  обвиняемых безо всякого судебного решения на протяжении многих месяцев, как это случилось в настоящем деле (см. также «Абсандзе против Грузии» (Absandze v. Georgia) (реш.), № 57861/00, 20 июля 2004 г.; «Рамишвили и Кохреидзе против Грузии» (Ramishvili and Kokhreidze v. Georgia) (реш.), № 1704/06, 26  июня 2007 г.).

66. Отсюда следует, что с 30 июня 2004 г. по 24 января 2005 г., в течение шести месяцев и двадцати пяти дней, отсутствовало судебное решение, санкционировавшее задержание Заявителя. Правительство не смогло объяснить характер правового основания первых семи дней этого периода. К тому же тот факт, что уголовные материалы дела были отправлены (вместе с обвинительным заключением) в суд первой инстанции, не придавало оставшемуся периоду задержания «законности» с точки зрения п. 1 ст. 5 Конвенции (см. дело Гиголашвили, упомянутое выше, п. 36; «Нахманович против России» (Nakhmanovich v. Russia), № 55669/00, п. 68, 2 марта 2006 г.; дело Худоерова, упомянутое выше, п.п. 149 и 151).

67. Таким образом, имело место нарушение п. 1 (c) ст. 5 Конвенции в отношении этого периода задержания.

II.  ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ П. 3 СТ. 5 КОНВЕНЦИИ

68.  Заявитель обратился с жалобой на то, что судебные решения от 2 и 8 апреля 2004 г. и 24 января 2005 г., санкционировавшие его предварительное заключение, были плохо обоснованы. Он сослался на п. 3 ст. 5 Конвенции, в соответствующей части которой сказано следующее:

«Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом "с" п. 1 настоящей статьи…имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд»

69.  Правительство, в своих замечаниях по вопросу приемлемости и существу дела, никак не прокомментировало этот пункт.

70.  Заявитель, однако, далее утверждал, что национальные суды не рассмотрели доводы в его жалобах в пользу освобождения и не привели никаких конкретных причин того, почему существовала «опасность того, что он скроется от правосудия или помешает установлению истины». Он также отметил, что суды опирались на незаконченное расследование несвязанного дела об убийстве как на основание его предварительного заключения. Далее Заявитель поставил под сомнение решение суда от 24 января 2005 г., которое автоматически утвердило продление срока его пребывания под стражей без сколько-нибудь внимательного изучения обстоятельств дела.

A.  Приемлемость

71.  Суд отмечает, что эта жалоба не является явно необоснованной с точки зрения п. 3 ст. 35  Конвенции. Нет и других оснований считать её неприемлемой, и поэтому она должна быть объявлена приемлемой.

Б.  Существо жалобы

72.  Суд отмечает, что пребывание Заявителя под стражей было санкционировано судебными решениями от 2 и 8 апреля 2004 г. и 24 января 2005 г. Соответственно, для того чтобы установить, было ли его задержание разумно с точки зрения п. 3 ст. 5 Конвенции, следует рассмотреть причины, указанные в этих решениях, а также доводы, приведённые Заявителем в его заявлениях об освобождении (см., например, «Галуашвили против Грузии» (Galuashvili v. Georgia), № 40008/04, п.п. 46 и 48, 17  июля 2008 г.; «Яблонский против Польши» (Jabłoński v. Poland), № 33492/96, п. 79, 21 декабря 2000 г.). 

73. Суд сожалеет о том, что оспоренное постановление о взятии под стражу от 2 апреля 2004 г. было оформлено на стандартном бланке. Вместо того чтобы выполнить свой долг и установить убедительные причины задержания, национальный суд удовлетворился отвлечёнными условиями на бланке с заранее впечатанным текстом. Подобная практика говорит об отсутствии «особой тщательности» со стороны национального органа власти, что противоречит духу п. 3 ст. 5 Конвенции (см. «Пацурия против Грузии» (Patsuria v. Georgia), № 30779/04, п. 74, 6  ноября 2007; «G.K. против Польши» (G.K. v. Poland), № 38816/97, п. 84, 20  января 2004 г.).

74. Что касается решения апелляционного суда от 8 апреля 2004 г., оно зиждется на основании, которое суд находит чуждым целям Конвенции: Апелляционный суд, помимо повторения довода, касавшегося суровости наказания, одобрил предварительное заключение Заявителя, сославшись на интересы расследования никак не связанного с настоящим делом в отношении его брата, которое ещё не завершилось к тому времени. Такая аргументация была не только несущественной при оценке разумности удержания Заявителя в соответствии с п. 3 ст. 5 Конвенции, она также обходила стороной саму суть исключения в соответствии с п. 1 (с) ст. 5 Конвенции. Что касается ссылки апелляционного суда на «неискренность» Заявителя, это было лишь голословное заявление, не обоснованное никакими обстоятельствами дела.

75.  Оспоренные судебные решения от 2 и 8 апреля 2004 г., в первой и второй инстанции, касались первых трёх месяцев предварительного заключения Заявителя. Этот период производит впечатление неоправданно долгого при его оценке, как того требует устоявшаяся практика Суда, не in abstracto, но в отношении вышеупомянутых не имевших отношения к делу, недостаточных и даже произвольных причин, выдвинутых национальными властями (см., например, «Михта против Польши» (Michta v. Poland), № 13425/02, п.п. 45 и 46, 4 мая 2006 г.). Суд напоминает в этой связи, что право на досудебное освобождение из-под стражи закреплено в п. 3 ст. 5 Конвенции независимо от длительности рассматриваемого заключения. Пункт 3 ст. 5 нельзя рассматривать как безусловно санкционирующий предварительное заключение, даже если оно относительно кратковременно (см. среди прочих источников, «Белчев против Болгарии» (Belchev v. Bulgaria), № 39270/98, п. 82, 8 апреля 2004 г.; дело Пацурии, упомянутое выше, п. 66).  Вынося первое постановление о взятии Заявителя под стражу 2 апреля 2004 г., спустя три дня после его задержания, национальные власти уже были обязаны продемонстрировать убедительное обоснование для такой меры. Презумпция всегда в пользу освобождения (см. дело Пацурии, упомянутое выше, п.п. 66-67, и «МкКей против Великобритании» (McKay v. the United Kingdom) [БП], № 543/03, п. 41, ЕСПЧ 2006).

76.  Относительно решения суда от 24 января 2005 г., оно, как и распоряжение о взятии под стражу от 2 апреля 2004 г., было оформлено на стандартном типовом бланке и содержало заранее впечатанную мотивировку абстрактного содержания. Продержав Заявителя под стражей десять месяцев, шесть из которых не имели законного основания (см. п. 66 выше), национальный суд, вопреки своей обязанности убедительно установить существование конкретных фактов, оправдывавших продление срока заключения (см. дело G.K., упомянутое выше, п. 84), оставил Заявителя под стражей на основании единственной неопределённой фразы «примененная мера пресечения была выбрана верно». Это явилось слишком широким ограничением прав Заявителя, закреплённых в п. 3 ст. 5 Конвенции (см. дело Пацурии, упомянутое выше, п. 74).

77.  Можно предположить, что в настоящем деле могли существовать конкретные существенные факты, способствовавшие лишению Заявителя свободы, но они не нашли отражения в соответствующих национальных решениях (см., «Лабита против Италии» (Labita v. Italy) [БП], № 26772/95, п. 152 in fine, ЕСПЧ 2000‑IV). Задача Суда заключается не в том, чтобы подменять собою национальные власти и устанавливать такие факты вместо них (см. «Илийков против Болгарии» (Ilijkov v. Bulgaria), № 33977/96, п. 86, 26 июля 2001 г.; «Николов против Болгарии» (Nikolov v. Bulgaria), № 38884/97, п. 74, 30  января 2003 г.; и «Панченко против России» (Panchenko v. Russia), № 45100/98, п. 105, 8 февраля 2005 г.).

78.  Наконец, Суд отмечает, что предварительное заключение Заявителя длилось около десяти месяцев (см. п. 18, 28 и 29 выше). Такой долгий период показывает, что власти рассматривали это дело без особой тщательности, и этот фактор приобретает дополнительную важность при оценке  соответствия предварительного заключения с п. 3 ст. 5 Конвенции (срав. с делом Галуашвили, п. 50 и Пацурии, п.п. 61 и 77, упомянутые выше).

79.  Принимая во внимание вышеизложенные соображения, Суд приходит к заключению, что, упустив из вида определённые факты из дела Заявителя и не рассмотрев альтернативные досудебные меры, не связанные с лишением свободы, власти, воспользовавшись шаблонной формулой для изложения применимых норм Уголовно-процессуального кодекса (см. дело Пацурии, упомянутое выше, п.п. 12, 14 и 15; «Явахишвили против Грузии» (Javakhishvili v. Georgia) (реш.), № 42065/04, 2 октября 2007 г.), подвергли Заявителя предварительному заключению по причинам, которые нельзя рассматривать как «достаточные» или «существенные».

80.  Соответственно, имело место нарушение п. 3 ст. 5  Конвенции.

III.  ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ П. 4 СТ. 5 КОНВЕНЦИИ

81.  Заявитель утверждал, что судебный пересмотр решения о его заключении под стражу был проведён 2 и 8 апреля 2004 г. и 24 января 2005 г., в нарушение процессуальных защитных механизмов п. 4 ст. 5 Конвенции. Он далее заявил, что национальное законодательство не предусматривало никого механизма проведения регулярного пересмотра законности его заключения под стражу.  В этом положении Конвенции говорится:

«Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».

82.  Правительство не представило никаких комментариев по этим пунктам в своих замечаниях относительно вопросов приемлемости и по существу дела.

83.  В своих замечаниях Заявитель утверждал, что поскольку судебные решения от 2 и 8 апреля 2004 г. и 24 января 2005 г. не были обоснованы должным образом, соответствующие судебные пересмотры свелись к рутинным формальностям и не соответствовали стандартам, предписанным в п. 4 ст. 5 Конвенции.

84.  Заявитель далее сообщил, что судебный пересмотр 24 января 2005 г. нарушил принципы равенства сторон и состязательности процесса, так как он был осуществлён без проведения устного слушания. Он добавил, что взамен не было предложено никакой письменной процедуры. В соответствии с соответствующим национальным законодательством, суд дал определение вопросу привлечения к ответственности, частью которого явилось продление срока содержания под стражей, исключительно на основании утверждений прокурора, не рассматривая утверждения Заявителя.

A.  Приемлемость

1. Отсутствие автоматической процедуры пересмотра задержания

85.  Суд замечает, что относящиеся к делу положения УПК, действовавшие в то время, уже были рассмотрены в двух случаях и найдены, в обстоятельствах схожих с обстоятельствами настоящего дела, совместимыми с положением в п. 4 ст. 5 Конвенции, требующим регулярного пересмотра законности содержания под стражей (см. дело Пацурии, упомянутое выше, п.п. 3-57; «Галуашвили против Грузии» (Galuashvili v. Georgia) (реш.), № 40008/04, 24 октября 2006 г.).

86.  Как и в делах Пацурии и Галуашвили, Заявитель в настоящем деле не уточнил, почему властям следовало провести пересмотр его содержания под стражей по собственной инициативе. Он также не указал Суду на важные факторы, которые якобы могли повлечь автоматический пересмотр его содержания под стражей через более короткие промежутки времени (см. дело  Галуашвили, упомянутое выше). Таким образом, жалоба Заявителя скорее является проблемой для национального уголовно-процессуального законодательства в целом, а не конкретного применения этого законодательства в определённых обстоятельствах его дела (см. дело Пацурии, упомянутое выше, п. 57).

87.  Отсюда следует, что это жалоба не является аргументированной и должна быть отклонена как явно необоснованная в соответствии с п.п. 3 и 4 ст. 35 Конвенции.

2. Судебные пересмотры от 2 и 8 апреля 2004 г.

88.  Суд отмечает, что жалоба Заявителя на процессуальную несправедливость судебных пересмотров от 2 и 8 апреля 2004 г. основана исключительно на предполагаемой несостоятельности причин, приведённых в итоговых решениях суда. Однако этот вопрос уже был всесторонне рассмотрен Судом в соответствии с п. 3 ст. 5 Конвенции, который представляет собой lex specialis в этом отношении (см. п.п. 72-80 выше). Суд не усматривает в материалах дела никаких дополнительных обстоятельств, которые могли бы поставить под сомнение процессуальные гарантии, касающиеся судебного пересмотра предварительного заключения Заявителя. Во всяком случае, сам Заявитель не указывал на таковые (срав. «Данов против Болгарии» (Danov v. Bulgaria), № 56796/00, п. 93, 26 октября 2006 г.).

89.  Отсюда следует, что жалоба, оспаривавшая судебные пересмотры 2 и 8 апреля 2004 г., является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с п.п. 3 и 4 ст. 35 Конвенции.

3. Судебный пересмотр от 24 января 2005 г.

90.  Суд отмечает, что это жалоба не является явно необоснованной с точки зрения п. 3 ст. 35 Конвенции. Он далее отмечает, что нет и других оснований, на которых она является неприемлемой и поэтому должна быть объявлена приемлемой.

Б.  Существо жалобы

91.  Суд напоминает о том, что п. 4 ст. 5 Конвенции даёт заключённому под стражу право возбудить разбирательства, касающиеся процессуальных и правовых условий необходимых для обеспечения «законности» лишения свободы с точки зрения Конвенции (см., среди многих других источников, «Броган и другие против Великобритании» (Brogan and Others v. the United Kingdom), постановление от 29 ноября 1988 г., Серия A № 145-B, стр. 34-35, п. 65). Процесс должен носить состязательный характер, и между его сторонами должен всегда соблюдаться принцип «равенства сторон». В случае человека, чьё заключение под стражу подпадает под действие п. 1 (c) ст. 5, необходимо проведение судебного слушания (см., среди прочих источников, «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria) [БП], № 31195/96, п. 58, ЕСПЧ 1999-II).

92.  В соответствии с п. 4 ст. 5 Конвенции компетентный суд должен рассмотреть не только соответствие содержания под стражей требованиям национального законодательства, но также обоснованность подозрений, на основании которых было произведено задержание, и законность цели, которую преследовал арест и последовавшее заключение под стражу (см. «Броган и другие», упомянутое выше, стр. 34‑35, п. 65). Если для разрешения таких ситуаций существует вторая инстанция юрисдикции, должны быть предоставлены такие же гарантии (см. «Навара против Франции» (Navarra v. France), постановление от 23 ноября 1993 г., Серия A № 273-B, п. 28; «Тот против Австрии» (Toth v. Austria), постановление от 12 декабря 1991 г., Серия A № 224, п. 84).

93. Обращаясь к проблеме в настоящем деле – отсутствию устного слушания в ходе судебного пересмотра 24 января 2005 г. – Суд заключает, что, при данных обстоятельствах, это явилось отходом от принципов состязательности процесса и равенства сторон. Примечательно, что в соответствии с п.п. 2 и 3 ст. 417  УПК, компетентный суд, заседая in camera, предал Заявителя суду и санкционировал  продление его содержания под стражей без проведения устного слушания. Получив обвинительное заключение от прокурора, а также изложение позиции последнего по вопросу дальнейшего пребывания Заявителя под стражей (п. 2 ст. 410 и ст. 412 УПК), Суд рассмотрел и подтвердил как разумность подозрения в том, что Заявитель совершил преступление, так и его дальнейшее содержание под стражей без получения письменных замечаний Заявителя по этим вопросам. Фактически, по ст. 417 УПК не существовало закреплённой в законе обязанности обмена письменными заявлениями между сторонами на этой стадии разбирательств.

94.  Таким образом, как особенность национального законодательства и практики, следственные органы обладали привилегией обращения к суду на стадии передачи дела в суд с доводами, касающимися вопроса содержания под стражей, которые Заявитель не мог оспорить ни письменно, ни устно. Таким образом, судебный пересмотр 24 января 2005 г. не носил состязательного характера. В такой же степени оказался подорванным и принцип равенства сторон (см. дело Илийкова, упомянутое выше, п. 104; G.K., упомянутое выше, п. 93; Кавки, упомянутое выше, п. 60; «Жаска против Польши» (Trzaska v. Poland), № 25792/94, п. 78, 11 июля 2000 г.; «Фодале против Италии» (Fodale v. Italy), № 70148/01, п. 43, ЕСПЧ 2006‑VII; «Ошват против Венгрии» (Osváth v. Hungary), № 20723/02, п. 18, 5 июля 2005 г.).

95. Наконец, Суд считает, что даже оформление решения – на типовом бланке, на котором уже была предварительно напечатана резолютивная часть решения – свидетельствует о том, что национальный суд не выполнил судебный пересмотр предварительного заключения Заявителя надлежащим образом (см. «Белевицкий против России» (Belevitskiy v. Russia), № 72967/01, п. 111, 1 марта 2007 г.).

96.  В свете приведённых выше соображений, Суд приходит к выводу, что судебный пересмотр 24 января 2005 г. не удовлетворял требованиям п. 4 ст. 5 Конвенции.

97.  Таким образом, имело место нарушение п. 4 ст. 5 Конвенции.

IV.  ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТ. 8 КОНВЕНЦИИ

98.  Опираясь на содержание ст. 8 Конвенции, Заявитель утверждал, что его фотография была незаконно вывешена в отделениях полиции как находящегося в розыске за совершение убийства. В соответствующей части ст. 8 говорится следующее:

«1. Каждый имеет право на уважение своей личной… жизни… 

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе… в целях предотвращения беспорядков или преступлений…»

A.  Приемлемость

1. Доводы Правительства

99.  Правительство заявило, что фотографии Заявителя были вывешены в отделениях полиции в качестве следственной меры. Соответственно, Заявителю следовало оспорить её по ст. 6(2) Закона об оперативных следственных мероприятиях от 30 апреля 1999 г. в вышестоящей инстанции, прокуратуре или суде.

100.  Правительство далее утверждало, что вместо того чтобы добиваться возбуждения уголовного дела в отношении «конкретных лиц», Заявителю следовало обратиться с формальным требованием о снятии своих фотографий с упомянутых досок.

101.  По мнению Правительства, 4 февраля 2004 г. районный суд Ваке-Сабуртало ответил правомерным отказом адвокатам Заявителя, обратившимся с заявлением о возбуждении дела о клевете от его имени. Даже притом, что ст. 71 УПК устанавливала, как общее правило, что адвокат мог представлять интересы потерпевшего в полном объёме, п. 1 ст. 627 представлял собою lex specialis в вопросах преследования в порядке частного обвинения, и уточнялось, что только потерпевший лично или его (её) законный представитель мог(ла) подать такое заявление (п. 42 выше). Далее Правительство упрекнуло Заявителя за отсутствие попыток оспорить решение от 4 февраля 2004 г. в апелляционном суде.

102.  Наконец, Правительство утверждало, что, если Заявитель был недоволен решением районной прокуратуры Ваке-Сабуртало направить дело в МВД для проведения дисциплинарного расследования, ему следовало обжаловать это решение в прокуратуре более высокого уровня по ст. 234 УПК (п. 37 выше). Заявитель имел возможность, в соответствии с п. 1 ст. 236 УПК (п. 38 выше), обратиться с такой жалобой на протяжении всего периода предварительного расследования. Тот же самый довод о неисчерпании национальных средств судебной защиты, с точки зрения Правительства, был справедлив в отношении второго заявления о возбуждении уголовного дела, поданного Заявителем в ГП в апреле  2004 г. (п. 16 выше). В представлении Правительства, районная прокуратура Ваке-Сабуртало изучило это заявление должным образом и, не обнаружив никаких признаков преступного злоупотребления своими полномочиями со стороны должностных лиц, приняла решение о передаче дела в органы МВД для проведения дисциплинарной процедуры. (Правительство не представило копии решений этой прокуратуры; вновь см. п. 16 выше).

103.  Опираясь на вышеупомянутые доводы, Правительство полагало, что жалоба Заявителя по ст. 8 Конвенции должна быть отклонена, т.к. не были исчерпаны все национальные средства судебной защиты.

2. Доводы Заявителя

104.  Описывая существенные обстоятельства дела (см. п.п. 7-13 выше), Заявитель опроверг утверждение Правительства о том, что он никогда не обращался с официальным запросом о снятии его фотографий в отделениях полиции. Напротив, его первой и главной целью было исправление этой ситуации. Только после того, как фотографии были сняты, он потребовал наказания тех, кто был за это ответственен.

105.  Как указывал Заявитель в своих представлениях, он не возражал против отказа районного суда Ваке-Сабуртало возбудить дело о клевете. Вместе с тем, учитывая поручение, выпущенное тем же судом, Заявитель полагал, что соответствующие органы проведут дознание относительно возможных злоупотреблений полномочиями государственными служащими в данном деле. Однако ни органы прокуратуры, ни МВД не выполнили свои следственные обязанности должным образом. После того, как прокуратура направила его дело в органы МВД с целью проведения дисциплинарной процедуры, ответа из них так и не последовало (см. п. 15 выше).

106.  Что касается довода о том, что он не обжаловал решение прокуратуры Ваке-Сабуртало передать материалы по его второму заявлению о возбуждении уголовного дела в органы МВД для проведения дисциплинарной процедуры (п.п. 16 и 102 выше), Заявитель ответил, что он впервые узнал об этой передаче из представленной Правительством в Суд позиции. Не получив копию вышеупомянутого решения и не ознакомившись с приведёнными причинами, он, естественно, не мог подать жалобу.

107.  Заявитель заключил тем самым, что он прибегнул ко всем доступным национальным средствам защиты для установления личности ответственных и их наказания. Однако компетентные органы не уделили его жалобам должного внимания, бесцельно пересылая их из одного учреждения в другое.

3. Оценка Суда

108. Суд напоминает, что правило исчерпания национальных средств судебной защиты, закреплённое в п. 1 ст. 35 Конвенции, обязывает заявителей сначала использовать средства защиты, которые обычно доступны и достаточны в национальной правовой системе и позволяют им восстановить свои права, нарушенные в результате предполагаемых нарушений Конвенции. Наличие таких средств должно быть достаточно определённым, как на практике, так и в теории, т.к. в противном случае они теряют необходимую доступность и  эффективность. В п. 1 ст. 35 также содержится требование о том, что жалобы, которые предполагается впоследствии передать в суд, должны подаваться в соответствующий национальный орган, по крайней мере, по сути, и в соответствии с формальными требованиями, изложенными в национальном законодательстве, но в нём не требуется того, чтобы имелся доступ к средствам судебной защиты, являющимся неадекватными или  неэффективными (см. «Аксой против Турции» (Aksoy v. Turkey) постановление от 18 декабря 1996 г., Отчёты 1996-VI, стр. 2275-76, п.п. 51-52; «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey), постановление от 16 сентября 1996 г., Отчёты 1996-IV, стр. 1210, п.п. 65‑67; «Шарли против Турции» arli v. Turkey), № 24490/94, п. 59, 22 мая 2001 г.).

109.  Суд подчёркивает, что применение правила об исчерпании национальных средств судебной защиты должно осуществляться с пониманием того, что это делается в контексте применения механизмов защиты прав человека, на создание которых Договаривающиеся государства дали своё согласие. Соответственно, Суд признаёт, что п. 1 ст. 35 должен применяться с некоторой гибкостью и без чрезмерного формализма. Далее Суд признал, что правило об исчерпании не является абсолютным и не подразумевает его автоматического применения; для того чтобы провести пересмотр того, было ли оно соблюдено, необходимо изучать обстоятельства конкретного дела. Это означает, в частности, что Суд должен провести реалистичную оценку не только наличия формальных средств судебной защиты в правовой системе соответствующего государства (Договаривающейся стороны в рамках Конвенции), но также общего контекста, в котором они действуют, равно как и личные обстоятельства Заявителя. Затем он обязан убедиться в том, что, учитывая все обстоятельства дела, заявитель сделал всё, что можно было в разумной степени ожидать, для исчерпания национальных средств судебной защиты (см. вышеупомянутые постановления в деле Акдивара, п. 69, Аксой, п.п. 53 и 54, и Шарли, п. 60).

110.  Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Суд считает неубедительным довод Правительства о том, что Заявитель никогда не обращался с жалобой на то, что в полиции были размещены его фотографии, по ст. 6 (2) Закона об оперативно-следственных мероприятиях. В действительности, Заявитель подавал такие жалобы несколько раз во все органы, упоминающиеся в этом положении: министерство внутренних дел (иерархически вышестоящую инстанцию), прокурору и в суд. Даже если принять во внимание то, что в своих жалобах Заявитель не ссылался непосредственно на статью 6 (2) упомянутого закона, такая формальность не может оказаться важнее того обстоятельства, что он сообщил о своих претензиях во все компетентные инстанции. Равно необоснованным является утверждение Правительства о том, что Заявитель никогда не стремился к тому, чтобы его фотографии были сняты, а лишь добивался того, чтобы «определённые лица» понесли уголовную ответственность за их вывешивание. Обстоятельства дела явно говорят об обратном (см. п. 9 выше).

111.  Суд не считает необходимым рассматривать состоятельность причин принятия районным судом Ваке-Сабуртало решения от 4 февраля 2004 г. об отклонении заявления о клевете, т. к. в действительности это решение не было обжаловано (см. п. 13 выше). Однако Суд считает значимым тот факт, что сам Заявитель, по-видимому, отказался от мысли преследования своих оппонентов в рамках процесса о клевете и решил вместо этого добиваться начала уголовных разбирательств в отношении преступлений, которые предположительно совершили государственные служащие при исполнении своих служебных обязанностей, что как вариант развития событий предложил районный суд (см. п.п. 12 in fine и 105 выше). В этой связи следует подчеркнуть, что когда существует несколько потенциально действенных средств судебной защиты, имеющих, по сути, одинаковую нацеленность, достаточно того, чтобы Заявитель прибегнул только к одному из них (см. «Морейра Барбоса против Португалии» (Moreira Barbosa v. Portugal) (реш.), № 65681/01, ЕСПЧ 2004 г.‑V; «Йелчич против Боснии» (Jeličić v. Bosnia и Herzegovina) (реш.), № 41183/02, ЕСПЧ 2005‑XII).

112. В отношении довода Правительства о том, что Заявителю следовало оспорить решения районного прокурора Ваке-Сабуртало о передаче его дела в органы МВД в вышестоящей прокуратуре, Суд напоминает о том, что, обычно, «иерархические» средства судебной защиты нельзя рассматривать как действенные, поскольку истцы не имеют возможности участвовать в таких рaзбирательствах (см. «Хорват против Хорватии» (Horvat v. Croatia), № 51585/99, п.  47, ЕСПЧ 2001‑VIII; «Хартмэн против Чехии» (Hartman v. Czech Republic), № 53341/99, п. 66, ЕСПЧ 2003 г.‑VIII). К тому же, как следует из материалов дела, и как утверждал Заявитель, а Правительство не оспаривало, Заявитель не получал копии оспоренных решений (см. п.п. 15 и 105 выше). Соответственно, его нельзя критиковать за то, что он их не обжаловал (см. «Рамишвили и Кохреидзе» (Ramishvili and Kokhreidze) (реш.), упомянутое выше; «Читаев и Читаев против России» (Chitayev and Chitayev v. Russia), № 59334/00, п.п. 139 и 140, 18 января 2007 г.).

113.  К тому же, Суд находит неубедительным упрёк Правительства о том, что Заявитель не оспорил решение районного прокурора Ваке-Сабуртало в отношении своего второго заявления с требованием возбудить уголовное дело по клевете (см. п.п. 16 и 102 выше), учитывая, что Заявитель узнал об этом решении только из замечаний Правительства по вопросу приемлемости и существу дела, поданных в Суд.

114.  Вопреки законным ожиданиям Заявителя на основании рекомендации районного суда Ваке-Сабуртало о проведении расследования, прокуратура, вместо проведения быстрого и беспристрастного рассмотрения этого инцидента, с тем чтобы установить наличие или отсутствие в нём признаков преступного злоупотребления властью, передала дело в ведение МВД. Однако последнее несёт непосредственную ответственность за действия полиции, в отделениях которой и были вывешены фотографии Заявителя. В таких обстоятельствах, никакое внутреннее расследование, проведённое органами внутренних дел, не могло быть расценено как непредвзятое или эффективное (срав. «Барбу Ангелеску против Румынии» (Barbu Anghelescu v. Romania), № 46430/99, п. 66, 5 октября 2004 г.; «Эрги против Турции» (Ergı v. Turkey), постановление от 28 июля 1998 г., Отчёты 1998-IV, п.п. 83-84). Поскольку компетентные органы никак не реагировали на серьёзные обвинения в адрес государственных служащих в служебных нарушениях и ущемлениях Заявителя (см. п. 9 выше, in fine), Заявитель имел основания полагать, что новые заявления будут бесполезными (см. «Селмуни против Франции» (Selmouni v. France) [БП], № 25803/94, п. 76, ЕСПЧ 1999‑V).

115.  Соответственно, учитывая то обстоятельство, что Заявитель в полной мере поставил в известность вышестоящие органы прокуратуры и суда о своих претензиях в отношении незаконно вывешенных своих фотографиях, Суд считает, что это избавляло его от необходимости методично соблюдать другие формальности, о которых упоминало Правительство. В обстоятельствах настоящего дела, Суд полагает, что Заявитель сделал всё, что можно было ожидать от него в разумных пределах для получения возмещения за ущемление своих прав (см. Рамишвили и Кохреидзе (реш.), упомянутое выше; дело Белевицкого, упомянутое выше, п. 71; дело Акдивар и другие, упомянутое выше, п. 69).

116.  В свете сказанного выше, Суд отклоняет возражение Правительства о неисчерпании.

117.  Суд далее отмечает, что жалоба по ст. 8 Конвенции не является явно необоснованной с точки зрения п. 3 ст. 35  Конвенции. Не было установлено и никакого другого основания для объявления её неприемлемой. Поэтому она должна быть объявлена приемлемой.

Б.  Существо жалобы

1. Аргументы сторон

118.  Правительство не оспаривало то, что вывешивание полицией фотографий Заявителя явилось вмешательством с точки зрения ст. 8 Конвенции. Однако это вмешательств было оправдано, т.к. оно было предпринято в качестве «оперативно-следственной меры». Правительство полагало, что поскольку фотографии Заявителя не были опубликованы в СМИ, то вмешательство носило ограниченный характер и не могло рассматриваться как равносильное нарушению. Оно далее привело довод о том, что компетентные органы надлежащим образом провели расследование по установлению лиц причастных к оспоренным действиям. Правительство сочло недостоверным представление Заявителя о том, что его фотографии были сняты после газетной публикации от 9 февраля 2004 г. В действительности, по его утверждениям, фотографии были сняты после того, как власти признали свою «ошибку».

119.  Заявитель ответил, что главной причиной, по которой вмешательство было равносильно нарушению ст. 8 Конвенции, был его незаконный характер. По уголовно-процессуальному законодательству, обязательным условием для объявления человека в розыск следственными органами было возбуждение уголовного дела, в котором этот человек находился бы под подозрением или ему было бы предъявлено обвинение в совершении преступления (п. 42 выше). В настоящем деле, однако, власти представили Заявителя как совершившего убийство, вывесив его фотографии на досках лиц, находившихся в розыске, в отделениях полиции, так и не возбудив уголовного дела в отношении него. Соответственно, Заявитель был незаконно и клеветнически выставлен в глазах общественности как совершивший тяжкое преступление.

120.  В ответ на довод Правительства о том, что вмешательство носило ограниченный характер, Заявитель отметил, что полиция распространила его фотографии не только для внутреннего пользования. Напротив, его фотографии были намеренно вывешены на самом видном месте в нескольких отделениях полиции в разных частях страны, с тем чтобы как можно большая часть населения смогла увидеть их. Заявитель также утверждал, что власти не расследовали его жалобы достаточно эффективно. Ответственные за это представители государства так и не были названы и наказаны.

2.  Оценка Суда

121.  Суд напоминает, что понятие частной жизни включает элементы, относящиеся к праву человека на своё изображение, и что публикация фотографии, без согласия её владельца, даже если это действие не преследует никакой конкретной цели, представляет собой вмешательство по ст. 8 Конвенции (см. «Гургенидзе против Грузии» (Gurgenidze v. Georgia), № 71678/01, п.п. 56-57, 17  октября 2006 г.; «Фон Ганновер против Германии» (Von Hannover v. Germany), № 59320/00, п.п. 50-53, ЕСПЧ 2004 г.‑VI; «Шьякка против Италии» (Sciacca v. Italy), № 50774/99, п. 29, ЕСПЧ 2005‑I).

122.  В настоящем деле, фотография Заявителя не была опубликована в газете или распространена через другие СМИ. Однако нельзя отрицать то, что, разместив её в общественных местах в нескольких отделениях полиции в разных частях страны, власти намеренно сделали эти фотографии легко доступными населению в целом. К тому же, объектом внимания в данном случае является не только обнародование изображения Заявителя, как таковое, но также и манера, в которой это было сделано, и цели, которые преследовались. Объявив Заявителя в розыск в связи с делом об убийстве, власти, по сути, публично указали на его причастность к тяжкому преступлению. Это явилось утверждением о факте с точки зрения ст. 10 Конвенции, которое, поскольку оно не соответствовало действительности – Заявителю никогда не предъявляли официального обвинения в совершении убийства, и против него никогда не выдвигалось такое подозрение – являлось порочащим (см. «Вайт против Швеции» (White v. Sweden), № 42435/02, п. 24, 19 сентября 2006; «Пфайфер против Австрии» (Pfeifer v. Austria), № 12556/03, п. 46-47, ЕСПЧ 2007‑...). Следует отметить, что Правительство признало «ошибку», совершённую государственными органами (п. 118 выше). Соответственно был нанесён неспровоцированный ущерб репутации Заявителя, которая является частью его социальной личности и психологической целостности и потому относится к сфере его частной жизни, как она понимается в соответствии со ст. 8 Конвенции (см. дело Пфайфер, упомянутое выше, п.п. 35 и 46-49; «Шови и другие против Франции» (Chauvy and Others v. France), № 64915/01, п. 70, ЕСПЧ 2004 г.‑VI; «Гуннарсон против Исландии» (Gunnarsson v. Iceland) (реш.), № 4591/04, 20 октября 2004 г.).

123.  Настоящее дело отличается от большинства предыдущих дел, которые рассмотрел Суд, связанных с раскрытием фотографии публичной персоны (см. дело Фон Ганновера, упомянутое выше, п. 50; «Шуссель против Австрии» (Schüssel v. Austria) (реш.), № 42409/98, 21 февраля 2002 г.). Заявитель в настоящем деле даже не подвергался уголовному преследованию в то время. Его статус «обычного человека» исключал возможность посягательства на сферу его частной жизни в попытке достижения какой-либо законной цели, закреплённой в Конвенции (см. дело Гургенидзе, упомянутое выше, п.п. 56-58 и 60-61; Шьякка, упомянутое выше, п. 29; и, a contrario, «Кракси против Италии» (Craxi v. Italy (№ 2)), № 25337/94, п. 65, 17 июля 2003 г.; Пфайфер, упомянутое выше, п.п. 43-44).

124.  Вмешательство в «частную жизнь» Заявителя следует таким образом рассматривать в соответствии со вторым пунктом ст. 8 Конвенции на предмет (a) его соответствия критерию «законности»; (б) наличия законной цели; и (в) «необходимости в демократическом обществе» (см. дело Шьякка, упомянутое выше, п. 28).

125. Притом, что толкование и применение соответствующих национальных норм должно осуществляться национальными властями, в частности судами (см. «Круслэн против Франции» (Kruslin v. France), постановление oт 24 апреля 1990 г., Серия A № 176‑A, стр.  21-22, п. 29; «Аманн против Швейцарии» (Amann v.  Switzerland) [БП], № 27798/95, п. 52, ЕСПЧ 2000‑II), Суд обладает определёнными полномочиями на надзор (контроль) в отношении принятого решения (см. Кракси (№2), упомянутое выше, п. 78). Это особенно важно, когда, как в данном деле, национальные власти не уделили должного внимания соответствию оспоренного вмешательства ни национальному законодательству, ни стандартам Конвенции (см., mutatis mutandis, дело Гургенидзе, упомянутое выше, п. 62).

126.  Как было признано компетентными национальными властями и подтверждено Правительством-ответчиком, размещение полицией фотографий Заявителя на досках, разыскиваемых являлось «оперативно-следственной мерой», нацеленной на обеспечение появления Заявителя в органах следствия для дачи показаний в качестве свидетеля по делу об убийстве (см. п.п. 9 и 118 выше). Однако в соответствии со ст. 393 и 606 (1) УПК быть объявленным в розыск может только обвиняемый или признанный виновным человек, уклоняющийся от следствия, присутствия на судебном слушании или исполнения приговора суда. Далее, как сказано в статье 8 (2) «Закона об оперативных следственных мероприятиях», перед принятием любой конкретной меры, направленной на установление места нахождения скрывающегося обвиняемого или признанного виновным лица, сначала следственным или судебным органом должно быть официально принято соответствующее решение.

127.  В ст. 93 и 94 УПК (п.п. 33-34 выше), в которых определяется статус, права и обязанности свидетеля, не предусматривается возможность объявления свидетеля в розыск в связи с уголовным делом. Если свидетель отказывается явиться в следственный орган добровольно, суд имеет право распорядиться о его обязательной явке. Однако роль полиции в случае неспособности установить место нахождения этого свидетеля, была ограничена возвращением предписания о явке как «неисполненного». Национальное законодательство никогда не предусматривало никакой другой меры по поиску свидетеля.

128.  В настоящем деле Заявитель не был ни обвиняемым, ни подозреваемым в деле об убийстве и, соответственно, не мог рассматриваться как находившийся в розыске. Равно как и в материалах дела отсутствуют упоминания о распоряжении суда, которое, в соответствии со ст. 176 УПК, обязывало бы Заявителя явиться в следственный орган в качестве свидетеля. Правительство-ответчик не сослалось ни на одно положение национального законодательства или какое-либо решение национальных властей, которое могло бы служить правовым основанием публичного распространения фотографий Заявителя и вменения ему в вину совершения убийства. В таких обстоятельствах, вмешательство нельзя расценивать как «предписанное законом» с точки зрения п. 2 ст. 8 Конвенции.

129.  Суд напоминает о том, что в ситуациях, когда демонстрировались доказательства того, что вмешательство не было «предусмотрено законом», нарушение ст. 8 Конвенции обычно признается независимо от того, преследовало ли вмешательство «законную цель» или было ли оно «необходимо в демократическом обществе» (см. дело Шьякка, упомянутое выше, п. 30; Кракси (№2), упомянутое выше, п. 84; «Добрев против Болгарии» (Dobrev v. Bulgaria), № 55389/00, п. 165, 10 августа 2006 г.).

130.  Суд, как правило, лишь указывает на то, что, поскольку имели место случаи раскрытия обстоятельств частного характера в нарушение ст. 8 Конвенции, позитивное обязательство государства-стороны Конвенции, вытекающее из необходимости обеспечения уважения частной жизни, предполагает проведение серьёзного расследования для максимально возможного прояснения обстоятельств дела (см. дело Шьякка, упомянутое выше, п.п. 74-75). В настоящем деле это сделано не было. Власти не выполнили своё обязательство привести приемлемое объяснение вмешательства в «частную жизнь» Заявителя. К тому же, несмотря на признание Правительством-ответчиком «ошибки» перед Судом, компетентные национальные власти никогда не называли государственных служащих ответственными за совершенное нарушение и не применяли против них санкций (см. п. 114 выше).

131. Учитывая соображения выше, Суд заключает, что имело место нарушение ст. 8 Конвенции.

V. ДРУГИЕ ПРЕДПОЛАГАЕМЫЕ НАРУШЕНИЯ КОНВЕНЦИИ

132. Заявитель сослался на п.п. 1 и 3 ст. 6 Конвенции без уточнения существа своих жалоб.

133.  Если исходить из того, что Заявитель был намерен оспорить уголовные разбирательства против себя, Суд отмечает, что, в соответствии с информацией, доведённой до Суда сторонами в материалах дела, эти разбирательства ещё не закончены (см. п. 29 выше). Что важнее, Заявитель не уточнил или не обосновал свои жалобы, в результате чего Суд отклонил их как явно необоснованные в соответствии с п.п. 3 и 4 ст. 35 Конвенции.

VI. ПРИМЕНЕНИЕ СТ. 41 КОНВЕНЦИИ

134.  Ст. 41 Конвенции гласит:

«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A.  Ущерб

1. Материальный ущерб

135.  Заявитель потребовал 2000 евро в качестве возмещения материального ущерба. Это, предположительно, было в среднем той суммой, которую он мог бы заработать от приносящей доход деятельности в течение периода его незаконного задержания.

136.  Правительство заявило, что отсутствует причинно-следственная связь между ущербом и предполагаемым нарушением, поскольку Заявитель был безработным перед своим задержанием.

137.  Суд не усматривает какой-либо причинно-следственной связи между вскрытыми нарушениями и предполагаемым материальным ущербом и по этой причине отклоняет это требование.

2. Моральный вред

138.  Заявитель потребовал 70000 евро в качестве возмещения морального вреда вследствие бедственного положения и неприятностей из-за нарушения его  права, гарантированного Конвенцией.

139.  Правительство оспорило затребованную сумму как неразумно завышенную.

140.  Суд не сомневается в том, что Заявитель перенёс душевные страдания в связи с нарушениями своих различных прав по ст.  5 и 8 Конвенции. Понесённый в этой связи моральный вред  не будет компенсирован адекватным образом одним лишь признанием факта нарушения этих прав (см., например, «Сташайтис против Литвы» (Stašaitis v. Lithuania), № 47679/99, п. 99, 21 марта 2002 г.; «Ассанидзе против Грузии» (Assanidze v. Georgia) [БП], № 71503/01, п.п. 199-201, ЕСПЧ 2004 г.‑II; дело Пацурии, упомянутое выше, п. 99; «М.В. против Польши» (M.B. v. Poland), № 34091/96, п.п. 71 и 72, 27  апреля 2004 г.; дело Гургенидзе, упомянутое выше, п. 76). Проведя оценку на справедливой основе, Суд назначает Заявителю 8000 евро.

Б.  Судебные расходы и издержки

141.  Представитель Заявителя потребовал 10500 евро на покрытие судебных издержек, которые Заявитель предположительно понёс в национальных судах и в Европейском Суде. Представитель заявила, что она потратила 113 часов, работая в рамках национальных разбирательств и 90 часов – в рамках процесса в Суде, при ставке в 50 евро в час в обоих случаях. Не было представлено никаких счетов-фактур, контрактов или других документов в подтверждение выше приведённого требования.

142.  Правительство ответило, что эта сумма была чрезмерной.

143.  В соответствии с практикой Суда заявитель имеет право на возмещение своих судебных издержек, только в той степени, в которой, как было установлено, они действительно были понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле, учитывая отсутствие каких-либо правовых или финансовых документов в поддержку этого требования, Суд отклоняет его.

В.  Процентная ставка

144.  Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

НА ЭТИХ ОСНОВАНИЯХ СУД ЕДИНОГЛАСНО

1.  Объявляет неприемлемыми жалобы Заявителя по п. 4 ст. 5 Конвенции относительно отсутствия автоматического пересмотра предварительного заключения Заявителя, и предполагаемой несправедливости судебных пересмотров 2 и 8  апреля 2004 г., а также его жалобы по п.п. 1 и 3 ст. 6  Конвенции;

 

2.  Объявляет приемлемой оставшуюся часть жалобы;

 

3.  Постановляет, что имело место нарушение п. 1 ст. 5 Конвенции в связи с арестом Заявителя в обстоятельствах, ущемлявших его право на личную неприкосновенность;

 

4.  Постановляет, что имело место нарушение п. 1 (c) ст. 5 Конвенции по причине отсутствия судебной санкции о предварительном заключении Заявителя на определённые периоды времени;

 

5.  Постановляет, что имело место нарушение п. 3 ст. 5 Конвенции по причине отсутствия достаточных причин предварительного заключения Заявителя;

 

6.  Постановляет, что имело место нарушение п. 4 ст. 5 Конвенции по причине отсутствия устного слушания в ходе судебного пересмотра 24 января 2005 г.;

 

7.  Постановляет, что имело место нарушение ст. 8 Конвенции в связи публичным размещением фотографий Заявителя в качестве находившегося в розыске лица в различных отделениях полиции;

 

8.  Постановляет

(a) что Государство-ответчик обязано выплатить Заявителю, в течение трёх месяцев 8000 (восемь тысяч евро) в качестве компенсации морального ущерба в пересчёте в российские рубли по курсу, действующему на момент расчёта с добавлением суммы любого налога, которым может облагаться вышеуказанная сумма;

(б) что с момента истечения вышеуказанных трёх месяцев до момента выплаты на суммы, указанные выше, выплачиваются простые проценты в размере предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента;

 

9.  Отклоняет оставшуюся часть жалобы заявителя с требованием о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке и представлено в письменной форме 13 января 2009 г., в соответствии с правилом 77 §§ 2 и 3 Регламента Суда.

            Сэлли Долле Франсуаз Тулкенс

Альтернативный перевод Европейского суда по правам человека можно скачать здесь