«Российское законодательство о борьбе с терроризмом и его влияние на свободу выражения мнения и свободу прессы»
Галина Арапова
эксперт в области информационного права,
ведущий юрист, директор Центра Защиты Прав СМИ
Как показывает мировой опыт, терроризм особенно остро проявляется в тех регионах и в те периоды, где и когда обостряются противоречия в социально-политической сфере, имеют место нестабильность и нетерпимость в общественных отношениях, проявления национализма и сепаратизма. К сожалению, ярким примером такой ситуации является современная Россия, где с печальной регулярностью население узнает об ужасных случаях проявления политически мотивированного насилия, включающего и такую крайнюю его форму как терроризм.
Прошедшая в последнее десятилетие в России серия громких терактов, унесших сотни человеческих жизней: таких как захват заложников в театральном Центре на Дубровке в Москве во время представления мюзикла Норд-Ост, захват более тысячи человек – школьников, их родителей и учителей в школе в Беслане, взрывы жилых домов, взрывы в метро, в городских автобусах, война в Чечне, в целом крайне нестабильная ситуация на Северном Кавказе - все это потребовало организации адекватного противодействия террористическим проявлениям, в том числе и через правовое регулирование действий властей и населения. Не смотря на то, что современное международное право выработало целый ряд стандартов и правовых норм (как прямого действия, так носящих рекомендательный характер), устанавливающих общие правила игры в борьбе с терроризмом, Россия во многом играет по собственным правилам. Особое место в российском антитеррористическом законодательстве заняли правовые нормы, регулирующие освещение актов терроризма и контртеррористических операций в СМИ, работе журналистов в экстремальных ситуациях, в зонах вооруженного конфликта.
Начнем с того, что сам термин "терроризм" и обоснование тех или иных ограничений «борьбой с терроризмом» толкуется в нашей стране весьма вольно, и часто используется как официальный повод для проведения не только контртеррористической операции, мероприятий по наведению конституционного порядка, по сути военных действий, но и практически повсеместного ограничения права на доступ к открытый информации. Вплоть до таких проявлений, как фактическая закрытость судебной системы и органов власти, когда ограничивается доступ в помещения судов для граждан и журналистов, а пропускают лишь тех, у кого есть паспорт и повестка на судебное заседание. Очевидно, что у журналиста, не являющегося стороной судебного процесса, такой повестки быть не может. Цель «борьбы с терроризмом и противодействие терроризму» является официальным поводом для практически повсеместного ограничения права на доступ к информации, права на гласность судопроизводства и открытость информации о деятельности органов власти (а Россия является чуть ли не единственным государством на постсоветском пространстве, в котором не принят Закон о праве граждан на информацию). «Борьбой с терроризмом» обуславливается и постыдная практика проверки документов милицией у лиц неславянской внешности в Москве и других крупных городах России, представляющая собой серьезное нарушение прав граждан на свободу перемещения.
Под предлогом борьбы с терроризмом и экстремизмом часто проводятся акции по подавлению политического инакомыслия, в том числе путем оказания давления на журналистов, вплоть до возбуждения уголовных дел и закрытия редакций СМИ и неправительственных организаций, предпринимающих попытки восполнить информационный вакуум и дать объективную информацию о происходящем, оказать помощь жертвам трагедий, проводить независимые расследования терактов и военного конфликта в Чечне.
Международно-правовые стандарты устанавливают, что борьба с терроризмом не должна являться предлогом для ограничения права на свободу получать и распространять информацию, на свободу выражения мнений в СМИ, так как такая свобода, является одним из основополагающих принципов демократического общества и предусматривает право общественности быть информированной по вопросам общественной значимости, включая акты терроризма и их угрозы, а также меры реагирования государств и международных организаций на эти ситуации.
В 2006 году Россия ратифицировала Конвенцию Совета Европы о предупреждении терроризма (Council of Europe Convention on the Prevention of Terrorism), вступившую в силу чуть более года назад в июне 2007 года, однако на практике дух Конвенции не поддерживается российским антитеррористическим законодательством, международные обязательства государства используются лишь как легальное оправдание введения дополнительных ограничений свободы массовой информации.
Хронология развития антитеррористического законодательства
Давая характеристику антитеррористическому законодательству России важно отметить, что потенциально доступ журналистов на место теракта (как место преступления) и распространения информации о нем мог быть ограничен и без принятия специального Закона, просто на основании норм УПК, поскольку де-юре с момента возбуждения уголовного дела действует режим тайны следствия и только следователь или прокурор уполномочены определять распространять какую-либо информацию о совершенном преступлении и с каком объеме. Особенности же освещения терактов состоит не только в их особой общественной опасности, но и в том, что по сути освещение событий начинается как бы «в процессе совершения преступления», во время проведения контртеррористической операции. Освещение событий в Чечне, где, по сути ведутся военные действия, по логике вещей не должно регулироваться антитеррористическим законодательством, однако работа журналистов в Чечне является особой темой и уровень ограничений, налагаемый на журналистов в этом регионе и пишущих на эту тему заслуживает особого внимания.
Российское антитеррористическое законодательство берет свое начало из первой имеено из чеченской войны. В качестве реакции на события тех лет в 1998 году был принят Федеральный Закон «О борьбе с терроризмом» [1] . Закон, де-юре, преследовал благую цель – создать правовые основы борьбы с терроризмом, решить вопросы координации и порядок взаимодействия органов власти в борьбе с терроризмом, а также обеспечить права, обязанности и гарантии прав граждан. Однако многие положения закона были сформулированы весьма нечетко, что породило массу проблем на практике и в первую очередь для журналистов. С самого момент принятия этого Закона медиа-сообщество проявляло большую обеспокоенность относительно ограничительного действия данного закона на прессу и свободу слова. Камнем преткновения являлась ст. 15 данного Закона (ныне исключенная из текста Закона), которая регулировала «Информирование общественности о террористической акции», которая гласила:
«1. При проведении контртеррористической операции информирование общественности о террористической акции осуществляется в формах и объеме , определяемых руководителем оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией или представителем указанного штаба, ответственным за поддержание
связи с общественностью.
<…>».
И не смотря на то, что данная норма напрямую не должна была применяться к СМИ, поскольку регулировала полномочия оперативного штаба спецслужб по проведению контртеррористической операции и его сотрудников, все же власти применяли ее в первую очередь к журналистам.
Борьба с терроризмом в РФ основана на принципе минимальной огласки технических приемов и тактики проведения контртеррористических операций. Все полномочия по регулированию действий журналистов находятся в руках руководителя оперативного штаба. Форму и объемы информирования общественности в случае теракта определяет также руководитель оперативного штаба или представитель штаба,
ответственный за поддержание связи с общественностью.
Закон о борьбе с терроризмом прямо применялся для установления рамок что можно говорить о войне в Чечне, а что нельзя. Журналистов ответственно предупредили, что:
«помимо Закона «О СМИ» существует еще и Закон «О борьбе с терроризмом», по которому и будут оцениваться материалы журналистов о Чечне. В частности, федеральные власти будут рассматривать предоставление эфира чеченским полевым командирам в российских СМИ как акт пособничества терроризму»[2] .
И именно таким путем стала развиваться правоприменительная практика – редакциям газет Министерство печати выносило предупреждения о нарушении ст. 15 «Закона о борьбе с терроризмом», ставя их под риск быть закрытыми в судебном порядке после повторного нарушения. В такой ситуации журналисты были поставлены перед серьезным профессиональным выбором – продолжать объективно освещать тему терроризма, рискуя потерять информационную площадку и работу, или «сотрудничать» с официальными властями, излагая их версию событий, давая информацию «в формах и объеме», определенными cпецслужбами.
Закон в этой части в дальнейшем неоднократно пытались изменить, внеся в него недвусмысленные положения, уже прямо указывающие на то, что ограничению подлежит информирование населения о теракте через СМИ .
И события в стране каждый раз подливали масла в огонь дискуссии о необходимости ограничения прав журналистов при освещении терактов. Теракт на Дубровке, когда группа чеченских боевиков захватила в заложники несколько сотен зрителей мюзикла «Норд-Ост» стал основанием для серьезной критики действий журналистов, освещавших эти события и очередной попытки ужесточить антитеррористическое законодательство.
Как известно, в ходе спецоперации погибло огромное число заложников, журналисты федеральных телеканалы и радиостанции «Эхо Москвы», вели прямые репортажи о трехдневной блокаде театрального центра и о штурме, предпринятом спецслужбами. Да, журналисты признали, что ими были допущены определенные ошибки: прямая трансляция с места штурма дала возможность наблюдать за расстановкой сил и ходом операции не только зрителям, но и самим террористам. В таких условиях журналисты работали впервые и не могли предугадать возможных негативных последствий избранной ими формы подачи информации в эфир. Но вряд ли журналисты намеренно пренебрегали «инструкциями по освещению терроризма, чтобы «увеличить рейтинг канала … и в конце концов, заработать деньги», как оценил публично их действия президент страны. [3] Промахи в работе журналистов дали повод властям свалить долю своей вины за неудачно проведенную спецоперацию именно на СМИ и создать определенное давление на общественность с демонстрацией опасности присутствия журналистов на месте событий и важности ограничения доступа журналистов к информации о проведении контртеррористических операций. О праве граждан быть осведомленными о происходящем и о принимаемых властями мерах никто не говорил, это отошло на второй план, за фасад государственных интересов. Закономерно, что после этого во время захвата школы в Беслане вмешательство в работу журналистов и намеренная дезинформация со стороны властей достигли своего пика.
Беслан
Во время событий, связанных с захватом заложников в Беслане, были очевидны проблемы, связанные с вмешательством в работу журналистов и отсутствием прозрачности со стороны властей. Известных журналистов не пускали на место событий. Была попытка задержать в аэропорту Внуково в Москве Андрея Бабицкого, работающего на Радио Свобода. Его забрали в отделение милиции и выдвинули обвинение в «хулиганстве» за предполагаемую причастность к пьяной разборке. [4] Его задержали на пятеро суток, но потом отпустили под залог. [5]
Анна Политковская также не добралась до места событий. По дороге в Беслан она резко почувствовала себя плохо и потеряла сознание, попала в реанимацию Центральной больницы Ростова. Врачи сделали заключение, что она была отравлена. [6]
В тот же самый день были изъяты видеопленки с записями для телевизионных компаний ZDF и ARD (Германия), APTV (США) и Рустави 2 (Грузия). Оператор российского телевизионного канала ТВС был избит, а журналист из Грузии был арестован за отсутствие российской визы. Ряд журналистов были избиты и задержаны. [7] Сотрудники пресс-службы Министерства внутренних дел Северной Осетии, присутствовавшие на месте событий и обязанные предоставить СМИ информацию, демонстрировали нежелание делать это. [8]
Дезинформация вызвала сильную протестную реакцию со стороны населения. Жители Беслана избили журналиста газеты «Комсомольская правда» Александра Коца, якобы за то, что он исказил информацию в своей публикации, вышедшей 4 сентября. [9] Губительное влияние, которое дезинформация оказала на СМИ, осуждалось в докладе Специального докладчика ОБСЕ по свободе СМИ, Миклоша Харасти. Он выступил с критикой в адрес российских властей и заявил, что во время трагической ситуации, связанной с захватом заложников, власти «не предоставляли своевременную и правдивую информацию относительно разрешения кризиса». [10]
С момента принятия Закона о борьбе с терроризмом – первого правового акта из серии актов антитеррористического законодательства - прошло 10 лет, за это время произошла целая серия терактов и каждый из них оказывался очередным толчком к ужесточению рамок регулирования поведения прессы при освещении терактов. При этом никак не усилилась ответственность властей за подчас неэффективные контртеррористические меры, добиться объективных отчетов о расследовании ситуации в Норд-Осте, в Беслане от государства оказалось практически невозможно – но при этом власти последовательно сужают круг тех СМИ, выбирая наиболее лояльных, кому позволяют освещать эту тему, кому предоставляется доступ к информации, кому разрешают брать интервью, побывать на месте теракта, в зоне конфликта, и т.д. Власти постоянно предпринимают попытки, с помощью различных законодательных поправок, ограничить права журналистов в их профессиональном праве свободно искать и распространять информацию, что, безусловно, бумерангом сказывается на праве граждан на получение своевременной и объективной информации.
В определенный момент, в 2004 году после сразу 4-х серьезных терактов включая страшные события в Беслане, политические силы стали требовать фактически введения цензуры на освещение терактов журналистами. Отчасти часть этих попыток была нейтрализована самим профессиональным медиа-сообществом, приявшим в 2003 году этический документ «Антитеррористичесую конвенцию», о которой следует сказать отдельно.
Принятие Антитеррористической Конвенции
Безусловно, принятие самим журналистским сообществом этических правил поведения при освещении терактов можно было бы только приветствовать, если бы не одно обстоятельство. «Антитеррористическую конвенцию» с трудом можно назвать документом саморегулирования. Она не обсуждалась широко профессиональным сообществом и была разработана и подписана от имени журналистов руководителями крупнейших прогосударственных телеканалов и медиа-холдингов, по сути, менеджерами, которые возложили на плечи практикующих журналистов определенные обязательства, не всегда согласующиеся с профессиональной этикой и миссией журналиста в демократическом обществе.
Подписавшись под Конвенцией, телекомпании добровольно согласились на «введение
ограничений на распространение информации в чрезвычайных обстоятельствах». При этом в конвенции есть взаимоисключающие положения. С одной стороны говорится о том, что «в целях обеспечения общества достоверной информацией СМИ имеют право и обязаны содействовать открытому обсуждению проблемы терроризма, информировать общество о ходе контртеррористических операций, проводить
расследования, сообщать людям информацию о реальных проблемах и конфликтах». И при этом же приоритет в оценке того, нужно ли сообщать ту или иную информацию, отдан
штабу контртеррористической операции.
Этот документ, к сожалению, лишь укрепил позицию несвободы в обсуждении проблем терроризма в России. Согласно этому документу СМИ имеют право и обязаны «информировать общество» в случаях его столкновения с терроризмом исключительно только «о ходе контртеррористической операции». Очевидно, что это далеко не одно и то же, что «объективно сообщать о терроризме», как это указывается, скажем, в Резолюции «Терроризм и СМИ», принятой в Маниле в 2002 году, которая напротив гарантировала недопустимость «использования угрозы терроризма как повода и оправдания для ограничений в отношении прав на свободу мнений и средства массовой информации».
Следуя правилам Антитеррористической конвенции, журналист фактически оказывается на службе государства, а не общества, поскольку он 1) обязан оповещать Оперативный Штаб контртеррористической операции о своем намерении освещать события; 2) может брать интервью у террориста «по просьбе Штаба»; 3) может даже взять на себя «по просьбе Оперативного Штаба» роль посредника в разрешении кризиса. Журналист, таким образом, утрачивает свою профессиональную функцию и не может дать объективную картину происходящего.
Судьба этого этического документа остается во многом схожей с другими аналогичными попытками саморегулирования медиа-сообщества в России, начиная с Кодекса профессиональной этики российского журналиста. Уровень соблюдения норм профессиональной этики и осведомленности журналистов о профессиональных этических стандартах и принятых этических документах остается крайне низким. Об «Антитеррористической конвенции» знают мало, как мало знают журналисты и о позднее принятой «Хартии против насилия и жестокости». Даже разработавшие и подписавшие ее телеканалы до сих пор фактически ее не выполняют. Текст Хартии открыто не обсуждался, а после официального объявления о подписании Хартии несколько месяцев невозможно было найти текст этого документа - он не публиковался долгое время ни в профессиональных журналах, ни в Интернете, ни даже на сайтах присоединившихся к Хартии телекомпаний. А по статистике на экранах российских телеканалов до сих пор демонстрируется до 1500 сцен убийств в неделю…
Ограничения на въезд журналистов в регион военных действий
Вернемся к доступу к информации о контртеррористической операции. Особое место в этом контексте занимает продолжающаяся уже более 10 лет военная кампания в Чечне, статус которой до сих пор четко не определен. И в этой связи важно отметить, что не вся проблема кроется в текстах законов. Гораздо проблематичнее дело обстоит с административными преградами, созданными государством на пути поиска журналистами объективной информации, фильтрации неугодных журналистов от тех, кому будет предоставлен этот доступ и формированию однобокой картины происходящего, выгодной властям. Одним из таких является особый порядок посещения территории Чечни журналистами. Ограничения на въезд в Чечню делают чрезвычайно сложным для журналистов освещение ситуацию в регионе.
В конце 90-х журналисты имели гораздо больше возможностей для передвижения на территории республики, высказывания своих мнений, для доступа к информации, для посещения различных территорий, в том числе и зон вооруженного конфликта. Однако, как только в прессе стали появляться объективные свидетельства об ошибках федеральных военных, стратегических ошибках руководства страны, журналистов отрезали от первоисточника информации. Так для формирования официальной позиции по Чечне, проведения пресс-конференций, брифингов, выдачи разрешения на посещения территории, аккредитации Чечни был создан специальный орган – Российский информационный центр.
Для посещения журналистами, как российскими, так и зарубежными, территории Чечни, необходимо было получить специальную аккредитацию, которую выдавал Росинформцентр, а сейчас - МВД. Процедура обставлена серьезными бюрократическими барьерами, длится долго и является весьма субъективной. Поездка на территорию Чечни осуществляется только в сопровождении представителей МИДа. Они решают, к кому ехать, на какой срок, с кем встречаться. Нарушение порядка грозит потерей доступа на территорию для этого журналиста. Единственный способ для журналистов получить независимую информацию - это поехать без аккредитации, не сообщая властям о своей поездке. Но это во всех смыслах опасно. Например, журналисты Новой газеты (в том числе Анна Политковская), а также некоторые иностранные журналисты, ездили в Чечню тайно. [11]
Были случаи, когда журналистам, подающим правдивую информацию о ситуации в Чечне, отказывали в аккредитации. Например, проблемы с получением аккредитации помешали Юрию Багрову, корреспонденту из Северного Кавказа, работающему на Радио Свобода, приехать в Чечню для освещения избирательной кампании 2004 года и, в 2005 году, а также митингов проводимых в первую годовщину захвата школы в Беслане. [12]
Так за поездку в Чечню без аккредитации и согласования программы пребывания и запланированных интервью с МИДом (что фактически расценивается как нарушение правил) английскому журналисту Марку Франкетти, корреспонденту газеты Sunday Times, было отказано в аккредитации с предупреждением, что он ее больше не получит никогда. МИД отказал в получении виз двум десяткам иностранных журналистов, а всего с 1999 по 2005 гг. шесть раз СМИ лишались аккредитации в Чечне, в основном за публикации интервью с лидерами боевиков.
Помимо правил аккредитации журналистам спускались рекомендации федеральных властей как необходимо освещать военные события, в которых в частности, запрещалось :[13]
- «посещение госпиталей и съемки раненых»,
- «проведение интервью, если вместе с журналистом не присутствует работник пресс-службы»,
- «Давать сведения о погибших и раненых».
Правила аккредитации разрешали журналистам:
- «принимать участие в освещении боевых действий в Чеченской Республике» только в том случае, если они «включены в соответствующую группу». Фото- и видеосъемку в зоне боевых действий разрешили проводить лишь «под охраной и контролем представителей силовых структур».
Правила запрещали аккредитованным представителям СМИ «самостоятельно передвигаться по Чеченской Республике». Журналисты, не имеющие аккредитации, были лишены права вообще находиться на территории Чечни. Аккредитации подлежали штатные сотрудники редакций, что, безусловно, закрывало доступ к месту событий стрингерам.
Таким образом, свобода профессиональной деятельности, доступ к информации и в особенности свобода передвижения аккредитованных представителей СМИ по Чечне, сильно ограничена.
ЭКСТРЕМИЗМ
Освещение актов терроризма и вооруженных конфликтов является чрезвычайно рискованным занятием для журналистов в России, прежде всего из-за нехватки источников, заслуживающих доверия. Для получения информации журналистам приходится обращаться к сепаратистским сайтам; информация, полученная через официальные каналы и государственные пресс-центры, обычно не точная и весьма поверхностная. Новым препятствием стало законодательство о противодействии экстремизму. Вслед за принятием Закона о борьбе с терроризмом и документов, направленных на ограничение профессиональных прав журналистов в поиске и распространении информации о конфликте на Кавказе, Закон «О противодействии экстремистской деятельности» многими оценивается как гораздо более опасный для свободы слова. Российские власти оправдывают эти нормы как необходимые для сдерживания крайних проявлений национализма. Политически мотивированное насилие и разжигание религиозной и этнической розни, конечно, представляют серьезную проблему для современного российского мультикультурного общества. Однако, принятие специального Закона о противодействии экстремистской деятельности оценивается специалистами как инструмент, направленный в первую очередь против СМИ и свободы слова.
Понятие «экстремизм» в законе было сформулировано столь широко и нечетко, что под него подпадал практически любой инакомыслящий. Но самым возмутительным стало включение в круг субъектов экстремистской деятельности редакций СМИ, общественный и религиозных организаций, что создало широкое поле для преследования неугодных СМИ и неправительственных организаций за неудобные Кремлю высказывания и деятельность.
Давайте посмотрим на определение «экстремистской деятельности (экстремизма)» и что такое «экстремистские материалы». Под определение экстремистской деятельности (п. 1 ст. 1 Закона), подпадает очень широкий спектр самых различных действий:
«экстремистская деятельность (экстремизм):
а) деятельность общественных и религиозных объединений, либо иных организаций, либо редакций СМИ, либо физических лиц по планированию, организации, подготовке и совершению действий, направленных на:
- насильственное изменение основ конституционного строя и
- нарушение целостности Российской Федерации;
- подрыв безопасности Российской Федерации;
- захват или присвоение властных полномочий;
- создание незаконных вооруженных формирований;
- осуществление террористической деятельности либо публичное оправдание терроризма;
- возбуждение расовой, национальной или религиозной розни, а также социальной розни, связанной с насилием или призывами к насилию;
- унижение национального достоинства;
- осуществление массовых беспорядков, хулиганских действий и актов вандализма по мотивам идеологической, политической, расовой, национальной или религиозной ненависти либо вражды, а равно по мотивам ненависти либо вражды в отношении какой-либо социальной группы;
- пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности;
- воспрепятствование законной деятельности органов государственной власти, избирательных комиссий, а также законной деятельности должностных лиц указанных органов, комиссий, соединенное с насилием или угрозой его применения;
- публичную клевету в отношении лица, замещающего государственную должность РФ или государственную должность субъекта РФ, при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением, соединенную с обвинением указанного лица в совершении деяний, указанных в настоящей статье, при условии, что факт клеветы установлен в судебном порядке;
- применение насилия в отношении представителя государственной власти либо на угрозу применения насилия в отношении представителя государственной власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей;
- посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность;
- нарушение прав и свобод человека и гражданина, причинение вреда здоровью и имуществу граждан в связи с их убеждениями, расовой или национальной принадлежностью, вероисповеданием, социальной принадлежностью или социальным происхождением;
- создание и (или) распространение печатных, аудио-, аудивизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих хотя бы один из признаков, предусмотренных настоящей статьей;
б) пропаганда и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения;
в) публичные призывы к осуществлению указанной деятельности, а также публичные призывы и выступления, побуждающие к осуществлению указанной деятельности, обосновывающие либо оправдывающие совершение деяний, указанных в настоящей статье;
г) финансирование указанной деятельности либо иное содействие в планировании, организации, подготовке и совершении указанных действий, в том числе путем предоставления для осуществления указанной деятельности финансовых средств, недвижимости, учебной, полиграфической и материально-технической базы, телефонной, факсимильной и иных видов связи, информационных услуг, иных материально-технических средств».
Как видно из длинного перечня признаков экстремизма под него подпадают целый ряд составов Уголовного Кодекса РФ. Возникает вопрос – зачем было дублировать это в отдельном Законе? И ответ напрашивается сам собой. В рамках уголовного процесса к ответственности может быть привлечен только гражданин, а по Закону об экстремизме можно закрыть и газету, и общественную организацию, поскольку совершение любых действий, перечисленные в пункте «а» части 1 статьи 1 Закона, редакция СМИ может быть признана занимающейся экстремистской деятельностью и как следствие закрыта в судебном порядке без вынесения предварительного предупреждения, а ее дальнейшая деятельность в любой форме запрещена – и для этого будет достаточно всего одного эпизода «экстремизма». Следующий – может оказаться для редакции последним.
Некоторые признаки экстремизма являются просто беспроигрышным вариантом преследования журналистов. Так, отнесение к экстремизму «действий по созданию и (или) распространению печатных, аудио-, аудиовизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих публичные призывы к осуществлению» экстремистской деятельности, позволяет при желании прекратить деятельность СМИ, опубликовавшего, например, интервью лиц, которых власть называет террористами, или представителей организаций, которые признаны судом экстремистскими.
И такие печальные примеры использования данного Закона против свободы слова уже есть. Классический пример привлечения журналиста за опубликование интервью – это дело в отношении Станислава Дмитриевского, который является главным редактором газеты «Право-защита», выпускаемой в Нижегородской области, а также являлся исполнительным директором Межрегиональной общественной организации «Общество Российско-Чеченской дружбы». В двух номерах газеты «Право-защита» было опубликовано «Обращение вице-премьера правительства Чеченской Республики Ичкерия Ахмеда Закаева к российскому народу», и «Обращение Президента Чеченской Республики Ичкерия Масхадова к Европарламенту». Эти материалы власти сочли экстремистскими, и как следствие Дмитриевский был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 282 ч. 2 п. «б» УК РФ (т.е. в совершении действий, направленных на возбуждение вражды, а также на унижение достоинства группы лиц по признакам расы, национальности, принадлежности к социальной группе, совершенных с использованием средств массовой информации и лицом с использованием своего служебного положения), и ему было назначено наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком на четыре года. Организация, которую он возглавлял, была ликвидирована в судебном порядке. Им была подана жалоба в Европейский суд, кора в настоящий момент ожидает своего рассмотрения.
Редакции газеты «Коммерсант» также было вынесено официальное предупреждение в связи с публикацией интервью лидера чеченских сепаратистов Аслана Масхадова.
Подобных примеров можно привести массу, и все они, к сожалению демонстрируют, что с помощью Закона РФ «О противодействии экстремистской деятельности» власть пытается ограничить деятельность СМИ, позволяющих себе высказать иное мнение, отличное от официально-кремлевского.
Во исполнение Закона власти также спускали СМИ некие инструкции, как освещать деликатные политические вопросы. В ноябре 2005 года просочилась информация об инструкциях, выпущенных Администрацией Президента для государственных телевизионных компаний. Инструкции касались освещения ситуации на Кавказе. Утечка вызвала горячую полемику.
Государственным телевизионным компаниям давались следующие инструкции:
·не использовать термин «исламский» в отношении «террористических актов», вместо этого употреблять термин «международный терроризм»;
·вместо «джамаат» использовать «террористическая организация», вместо «шахид» - «террорист» или «террорист-смертник», вместо «ваххабит» - «исламский борец/экстремист», и вместо «джихад» - «террористическая диверсия»;
Эти инструкции были предположительно представлены в конце октября на одной из регулярных встреч между Администрацией Президента и вещательными СМИ [15] на которых Администрация сообщает о своих пожеланиях (обычно воспринимаемых как «инструкции») по освещению событий.
Законодательство об экстремизме также использовалось для подавления критики в адрес власти. Например, был вынесен приказ о закрытии объединения Голос Беслана в декабре 2007 года за то, что оно выступило с критикой в адрес Президента Путина о том, что не было проведено тщательного расследования Бесланской трагедии.
Журналистами это было воспринято как акт цензуры. Его назвали «третьей фазой» в информационной политике Кремля на Северном Кавказе, вслед за регулированием информации посредством ограничения посещать регион и правилами аккредитации, а также существенной фильтрации информации. [16]
Нечеткость формулировок в Законе о противодействии экстремистской деятельности вызывает серьезную обеспокоенность. Были предприняты ряд позитивных шагов в сторону изменения законодательства в этой сфере в виде поправок, принятых в 2007 году, в которых формулировка «оправдание экстремизма» заменена на «оправдание терроризма» - более узкую по значению. [17] А такие слишком широкие формулировки как «унижение национального достоинства», были исключены из понятия экстремистской деятельности. Тем не менее, Закон остается проблематичным, поскольку ключевые понятия, такие как «терроризм», в нем не определены. [18] Неопределенный характер формулировок статей Закона дает возможность их произвольного толкования и потенциального злоупотребления, что противоречит статье 10 Европейской Конвенции.
Закон «О противодействии терроризму» (2006)
Вплоть до 2006 года, когда был принят новый закон «О противодействии терроризму», фактически призванный заменить собой Закон «О борьбе с терроризмом» [19] , предпринимались попытки ужесточить антитеррористическое законодательство. Новый Закон, безусловно, отличается от первого, но все же оставляет не меньше воепросов и широкое поле для деятельности по ограничению свободы массовой информации и свободы выражения мнения.
Чего стоит только понятие «террористической деятельности», к которой Закон относит: «пропаганду идей терроризма, распространение материалов или информации, призывающих к осуществлению террористической деятельности либо обосновывающих или оправдывающих необходимость осуществления такой деятельности» а также «информационное или иное пособничество в планировании, подготовке или реализации террористического акта» (статья 3).
Понятие «информационное пособничество» в законе не дается, является неким правовым нонсенсом, создает условия, фактически, лишающие журналистов возможности освещать теракты. Ведь теперь, согласно Закону, передача в эфир требований террористов, сведений о настоящем числе заложников и погибших, которые скрывает официальный штаб, при желании может быть расценена как террористическая деятельность.
Таким образом, с сожалением приходится констатировать, что существующее законодательство, практика его применения и направление его развития лишь ужесточают рамки профессиональной работы журналиста, этические стандарты и международные стандарты в данной области не оказывают существенного влияния на работу российских журналистов, подвергающихся существенному давлению со стороны властей, что в итоге лишает граждан какой-либо объективной информации о событиях.
Амстердам, 17 ноября 2008 года
[1] Федеральный Закон «О борьбе с терроризмом» от 25 июля 1998 года был принят Государственной Думой 3 июля 1998 года и одобрен Советом Федерации 9 июля 1998 года.
[2] Это было сказано в марте 2000 года первым заместителем министра печати Михаилом Сеславинским на заседании Комиссии по противодействию политическому экстремизму при Президенте РФ.
[3] Agentura.ru. «Нарушение прав журналистов в Беслане», http://studies.agentura.ru/tr/presscoverage/beslan/
Была даже попытка уволить корреспондента ТВЦ, Викторию Шендерович, за освещение событий, связанных с захватом Норд-Оста в программе «Бесплатный сыр».
[4] Там же.
[5] Репортеры без границ, «Освещению Бесланской трагедии мешают», 9 сентября 2004г., http://www.rsf.org/article.php3?id_article=11322.
[6] Agentura.ru, «Нарушение прав журналистов в Беслане».
[7] Там же.
[8] Там же.
[9] Там же.
[10] Информация, которую власти не предоставляли, включает: сколько людей захватили в заложники; каково было число захватчиков; кто они были; каковы были их требования. Представитель ОБСЕ по свободе СМИ, доклад об освещение российскими СМИ трагедии в Беслане: Доступ к информации и условия работы журналистов, 16 сентября 2004 года, http://www.osce.org/documents/rfm/2004/09/3586_en.pdf.
[11] Например, французский журналист Андре.
[12]Международный Институт Прессы, ноябрь 2005г.
[13]В начале февраля 2000 года российские СМИ сообщили о некоей директиве 912, разосланной Сергеем Ястржембским.
[14] Центр «СОВА» «Цензура или Этика?» Государственному ТВ – государственную политкорректность, 9 ноября 2006г.,
